«Совместная жизнь в наших нищенских условиях (особенно жилищных) искривляет и обедняет человеческие отношения. Отсутствие „своего угла“ доводит иногда до того, что добрые по существу люди чувствуют себя каторжниками, прикованными к одному ядру».
– Вот она, сегодняшняя реальность! И что с ней делать? – она уставилась на меня своими широко распахнутыми глазами, в которых, казалось, плещется темное пламя.
– А кто тебе сказал, что эти проблемы можно решить с сегодня на завтра? – отвечаю вопросом на вопрос. – Придется немало повозиться, и немало средств затратить, чтобы произошли подвижку к лучшему. Тут чохом ничего не добьешься! Что же до твоего вопроса насчет колонии Макаренко… Не знаю, как там насчет полового просвещения, но вот детская трудовая коммуна у него совместная, без отделения мальчиков от девочек. И воспитание он ведет в духе уважения к девочкам – к малейшим оскорблениям отношение самое нетерпимое. Во всяком случае, он решает проблему практически, пусть и не в полном объеме.
Лида задумалась, причем надолго, и на этом наши дебаты по «Дневнику Кости Рябцева» завершились.
На следующий день, ближе к обеду, Лида вдруг заявила мне:
– Знаешь, я, наверное, сегодня в театр не пойду.
– Чего же так? – интересуюсь у нее, стараясь говорить как можно спокойнее.
– Да что-то не хочется… – лениво проговорила моя жена.
– Ладно, тогда сходим в другой раз, – покладисто соглашаюсь с ее капризом.
– Нет-нет, – тут же возражает она, – зачем же тебе пропускать такой интересный спектакль! Ты сходи, посмотри.
– Куда же я без тебя пойду? – дураком надо быть, чтобы демонстрировать согласие с подобным предложением. – Лучше мы побудем вдвоем дома, или выйдем погулять…
Не дав мне развить мысль насчет бульвара или сада «Эрмитаж» и теплого летнего вечера, Лида наседает на меня:
– Сделай такую милость, не отказывайся! – она почти рассержена. – Непременно сходи, и потом все мне расскажешь.
– Спектакль в пересказе – это не дело! – продолжаю держать оборону. – А то получится, как в анекдоте.
– В каком анекдоте? – немедленно отвлекается от уговоров жена.
Анекдот бородатый, возможно, он и в этом времени уже известен. А даже если и нет?
– «Скажите, что вы думаете о Карузо?
– А, ничего особенного!
– Так вы слышали Карузо?
– Нет, но мне Рабинович напел».
Лида смеется, но быстро вновь становится серьезной:
– Витя! Обещай мне, что ты пойдешь на спектакль!
Так, уже до «Вити» дело дошло. Еще немного, и я превращусь в «Виктора» – то есть моя половинка дойдет уже до крайности. Похоже, придется сдаваться, ибо спорить с женщиной в таком положении чревато – и для меня, и, что гораздо серьезнее, для нее.
– Хорошо, обещаю. Схожу.
Спокойствие в семье временно восстановлено. Михаил Евграфович предусмотрительно никак не участвует в нашем споре, и лишь старательно прячет ухмылку.
Вечером навожу блеск на штиблеты, достаю из шкафа свежую, выглаженную сорочку, начинаю повязывать галстук…
– Ты куда это без меня собрался при полном параде? – раздается у меня за спиной недовольный голос жены.
– В театр. Как и обещал, – напоминаю ей.
– Вот я и спрашиваю: почему без меня? – недовольство поднялось еще на один градус.
– Почему же без тебя? На тебя тоже билеты взяты, – не хватало еще ткнуть ее носом в то, что отправить меня одного – вовсе не моя идея. – Давай собираться. Время еще есть, можем даже пешком пройтись. Или, если хочешь, извозчика возьмем.
Вообще-то, я могу вызвать машину из гаража ВСНХ – ранг заместителя председателя позволяет. Но в воскресенье этого лучше не делать. Использовать служебную машину для личных целей считается неэтичным, и с этим можно согласиться – машина сейчас слишком дорогая для нас игрушка, чтобы гонять ее и в хвост, и в гриву.
Лида недовольно морщится, но тоже начинает переодеваться для похода в театр…
В перерыве мы с женой устраиваемся в буфете – ей вдруг захотелось горячего чая. Это в такую-то жару! Сидим, прихлебываем чаек, и Лида делится впечатлениями от спектакля:
– Мейерхольд, конечно, гениальный режиссер. Но, на мой вкус, он уж чересчур размашисто экспериментирует с классикой. А вот игру актеров он ставит просто великолепно!
Она замолчала, и стал отчетливо слышен громкий разговор компании дамочек, сидевших за соседним столиком. Говорила сухопарая дама неопределенного возраста, затянутая в облегающее черное вечернее платье, с длинной ниткой жемчуга на шее:
– Ах, Машенька Бабанова чудо как хороша в роли дочки Городничего! Как славно, что мы успели ее посмотреть до отъезда театра на гастроли!
Ей вторила полноватая (если не выразиться сильнее), солидная соседка, что называется, «в возрасте», не преминувшая явиться в театр в котиковом палантине:
– Да уж, Зинуля Райх на ее фоне смотрится довольно бледно. Зря, зря Всеволод поставил их в паре.
– Так что же, Мейерхольду вообще не выпускать свою жену на сцену? – возмутилась третья, самая молодая, с кокетливой маленькой шляпкой на золотистых кудряшках.
– Почему же, – возразила первая, – просто надо разводить Зину и Машу по разным спектаклям.
