– Ты права, риск очень большой. Сталин, утратив какие-либо политические противовесы, может пойти на очень крутые меры, чреватые большой кровью. Но тенденция к централизации власти всё равно неизбежна. Не тот, так другой. А обстоятельства требуют жесткого, волевого лидера. Кто им может стать? Никто из «правых» на такую роль не потянет. Тогда кто же? Куйбышев? Андреев? Косиор? Орджоникидзе? Киров? Каганович?.. Все они – сторонники Сталина и не будут оспаривать у него первенство. Фигуры расставлены, и приходится играть теми, что есть.
– И ты так спокойно смиришься с перспективой массового террора? Когда одни большевики станут истреблять других? – в глубине темных глаз моей любимой затаилась нешуточная боль. – Ведь и ты сам будешь от него не застрахован!
– Значит, надо будет очень серьезно поработать над тем, чтобы, если и не устранить совсем, то серьезно ослабить те причины, которые толкнули Сталина на применение массового террора. Он ведь не сдуру на такое решился. Только вот загвоздка в том, что я и сам не слишком хорошо разобрался в механизмах, раскрутивших маховик репрессий. Над этим придется крепко подумать… – во внезапном порыве привлекаю к себе и крепко обнимаю жену, не обращая никакого внимания на прохожих, которых немало вокруг, на этом оживленном перекрестке у Петровских ворот.
– Знаю одно – вас я в обиду ни за что не дам! – шепчу ей на ухо. – Наизнанку вывернусь, – а не дам!
– Наизнанку лучше не надо, – самыми уголками рта улыбается любимая. – Ты мне больше нравишься такой… не вывернутый.
Ну, как тут её не поцеловать? И пропади оно всё пропадом!
Тревожный настрой нашей с Лидой прогулки по бульварам оказался пророческим. И несколько дней не прошло, как я увидел в газетах словосочетание «правый уклон». Поначалу речь шла лишь об отдельных работниках на местах, попавших под влияние буржуазных и мелкобуржуазных элементов, и утративших перспективу социалистического строительства. Но я-то знал, что это только поначалу.
Передовицы центральных газет, а затем и речи видных партийных работников открыли огонь на два фронта. Рост цен объяснялся «не выкорчеванными ещё троцкистско-зиновьевскими установками на так называемое первоначальное социалистическое накопление за счет неравноправного обмена с деревней». Другие обвинения – в «хвостизме», в уступкам рыночной стихии, в капитулянтстве перед лицом давления мелкобуржуазных элементов – адресовались правому уклону.
Эта политическая кампания носила пока неконкретный характер – ни одно имя не было названо. Но, когда в обществе и в партии будет подготовлен соответствующий настрой, за именами дело не станет. Самое неприятное было в том, что нападки касались не только бывших оппозиционеров и новоявленных уклонистов. Кое-какие выпады пришлись и на мою долю, и на долю моих друзей.
Читаю, например, речь Станислава Косиора на митинге строителей Мариупольского металлургического комбината, и нахожу там такие строчки: «Капитулянтство подчас изощренно маскируется, опасаясь открыто призывать к свертыванию темпов социалистического строительства. Такого рода деятели стремятся выдать свой отказ от борьбы за дело партии, дело всего рабочего класса за невинное вроде требование к соблюдению всяческих правил и инструкций, исполнению разного рода регламентов, надеясь запутать в мертвой канцелярщине живое творчество масс!».
Что это, если это не намек на решения всесоюзного совещания руководителей крупнейших строек?
А вот редакционная статья в «Большевике», посвященная социалистическому соревнованию. Там говорится:
