Через месяц и четыре дня после того, как Джек отвез ее в Вудхевен, Кэтрин опоздала на тренировку. В тот день она играла как зверь: до изнеможения бегала по полю и с такой силой лупила по мячу, что дважды сбила с ног вратаря. Джек понимал: она за что-то наказывает себя.
И догадывался, что произошло.
Хотя Джек не мог объяснить себе, почему так сложилось, но после той поездки он с Кэтрин не общался, только давал указания в ходе игры. Да и Кэтрин не приставала к нему с вопросами по технике.
Они выиграли четыре матча.
Джек и Кэтрин продолжали молча двигаться вокруг друг друга, как два магнита с одинаковым зарядом, которые насильно притягивают, но они не могут ничего поделать и отталкиваются.
Ей пришлось собраться с мужеством, чтобы постучать в дверь его класса.
– Войдите.
Кэтрин глубоко вздохнула и вытерла размазавшуюся под глазами тушь. Сент-Брайд стоял в пустом классе у доски. На стенах были развешены портреты: Карл Великий, Коперник, Декарт… Она уставилась на них – главным образом затем, чтобы не смотреть на тренера.
– Почему Карла прозвали Великим? – пробормотала она.
– Приходи на мои уроки в следующем году и узнаешь. – Джек нахмурился и снял очки в тонкой оправе, которые иногда носил. – С тобой все в порядке? – негромко спросил он.
Она всегда считала, что у него такой же ласковый и обволакивающий голос, как дым от костра, – странный объект для сравнения, но в детстве ничто так не успокаивало ее, как прогуливаться прохладным днем и наблюдать, как из труб клубится серый дым.
Джек направился к ней.
Боже, ее сейчас хватит удар! Но она должна рассказать кому-нибудь… Она почти решилась признаться тренеру, но тут же подумала, что если сделает это, то умрет от унижения. Это было сродни – как там это называется? – сублимации. Как будто ты сейчас здесь, а потом – раз, и без следа растаяла в воздухе, словно тебя и не было.
– Кэтрин! – окликнул он.
Она отвернулась и оказалась перед огромной картой, которая занимала почти всю стену, – «стеганое одеяло» из стран и океанов. Озера размером с осколки алмаза, города не больше булавочной головки. Можно шагнуть и потеряться…
Она со всхлипом кинулась тренеру на шею. От неожиданности он попятился, а когда понял, что Кэтрин плачет, похлопал ее по спине. Это вышло как-то неловко – он не привык утешать учениц, но от этого жест казался еще более трогательным.
– Он бросил меня. Он… сделал это… а потом… потом…
Договорить она не смогла. Да это было и не нужно: тренер Сент-Брайд и так все понял.
Он погладил ее по голове.
– Кэтрин, мне очень жаль.
– А мне нет. Мне нет! Какой же я была дурой!
Она еще крепче прижалась к нему. И вдруг заметила, какие золотистые у него на шее волоски, какие большие руки, что могут обнять ее. Кэтрин приоткрыла рот и с величайшей осторожностью прижалась губами к его шее, чтобы он подумал, что она просто дышит. И почувствовала вкус его кожи, солоноватый и пряный. Она закрыла глаза. «Это правда, – подумала она. – Когда его встретишь, сразу поймешь».
Все тюрьмы пахнут одинаково.
Затхлостью. С примесью мочи и забродившего теста. Потом, сдобренным дезинфицирующим средством. Но поверх всего – пьянящий запах тревоги. Джек шел за конвоиром, на запястьях – наручники. «Меня здесь нет, – думал он. – Я лежу на широкой зеленой лужайке, залитой лучами солнца, а это всего лишь кошмар». Осознав, что его вот-вот снова посадят за решетку по ложному обвинению, он вздрогнул. Кто поверит мужчине, который второй раз заявляет о своей невиновности, сидя в тюремной камере?
– Фамилия? – рявкнул дежурный офицер, тучный мужчина, сидящий в стеклянной будке, который чем-то напоминал пышку на жаропрочном блюде.
– Сент-Брайд, – хриплым голосом произнес Джек. – Доктор Джек Сент-Брайд.
– Рост?
– Сто восемьдесят пять сантиметров.
– Вес?
– Восемьдесят шесть килограммов.
Офицер даже глаз не поднял.
– Цвет глаз?
– Голубые.
Джек видел, как его ответы заносятся в учетную карточку. «Склонность к аллергии. Принимаемые лекарства. Осмотр терапевта. Особые приметы».
«Кому позвонить в случае крайней необходимости».
«Но разве сейчас, – подумал Джек, – не случай крайней необходимости?»
Конвоир отвел его в комнату размером с большой чулан. Здесь были только стол и ряд полок, заваленных тюремной одеждой.
– Раздевайся! – приказал он.
Мгновенно нахлынули воспоминания, каково это чувствовать себя номером без имени. Абсолютное отсутствие личной жизни. Тупость, которая охватывает, когда все решают за тебя, начиная с того, что тебе есть, и заканчивая тем, когда гасить свет, а когда смотреть на небо. На ферме Джек практически сразу обезличился – и все началось с того момента, как он надел форму заключенного.
– Не буду.
Конвоир взглянул на него.
– Что?
– Я задержан до суда. Я не заключенный. Поэтому не должен надевать тюремную робу.
Конвоир закатил глаза.
– Просто переоденься.
Джек взглянул на ворох оранжевой одежды. Вылинявшей и изношенной.
– Не могу, – вежливо ответил он. – Пожалуйста, не просите меня.
