У меня нет других слов, и хоть я не люблю выражаться, но…какое слово еще подойдет?! Если твои собственные дети тебя продают…
Прикрываю глаза на мгновение. Мне нужно найти где-то силы, чтобы вывезти этот разговор. Нужно! Но как их найти? Когда мне от ножей в спине дышать сложно…
Хочу сбежать. Так далеко, как мне позволят собственные ноги…поэтому встаю из-за стола, на пару мгновений замираю. Просто теряюсь совершенно по-глупому в пространстве, которое было мне домом двадцать семь лет, а теперь…я будто не знаю этого места; но что страшнее – я не знаю его наполнения…
Эти люди мне незнакомы.
– Мам, – тихо начинает Артем, потом касается моей руки и чуть ее сжимает, – Так правда будет лучше. Отец любит ее, и разве ты бы хотела жить с человеком, который не испытывает к тебе этих чувств? Ты сможешь двигаться дальше, найдешь себе мужчину и будешь счастлива. А мы? Артур это сгоряча, ты же знаешь. Мы будем к тебе приезжать каждые выходные и…
Знаете, как это? Слышать подобные слова от собственного ребенка? Так больно…и если бы меня привязали к столбу и подожгли, уверена, пережить это было бы проще.
– Заткнись…
– Что?… – оторопело спрашивает, а Толя ощутимо напрягается.
– Галина, как ты…
– Что я должна подписать? – спрашиваю хрипло, а потом поднимаю на него глаза.
Толя хмурится. Из меня рвется улыбка, пропитанная ядом…
– Что? Чего ты ждал? Что я буду умолять тебя остаться? Хвататься за твою штанину и рыдать? Биться головой о пол? Что из вышеперечисленного, Толя?
– Тон сбавь.
Этот разговор становится бессмысленным. Мне до такой степени больно, что вдруг становится все равно. Просто плевать.
– Соберу вещи, а раз ты все уже спланировал, то значит, все и подготовил. Я подпишу.
Мама всегда говорила, что самое правильное, что может сделать женщина – это держать лицо. До последнего, как бы сложно ни было, ни при каких условиях не показывать никому своей боли и слез. Я особенно четко вспоминаю этот совет и особенно остро его понимаю сейчас, когда смотрю в глаза Людмиле Прокофьевне.
Не хочу, чтобы она знала.
Она не должна знать.
И они тоже. Никто…
Выхожу из-за стола и натягиваю улыбку и слегка киваю.
– Рада была познакомиться, но надеюсь, мы больше никогда не увидимся. Прощайте.
И передайте своей гребаной внучке, что я надеюсь, он когда-нибудь так же выбросит и ее. Я могу показаться тварью, но пусть она страдает сильнее меня. Пожалуйста.
Вот такой подарок под свою елку я хотела бы получить, пусть пока получаю исключительно грязные, острые угли, которыми мне все нутро перевернуло…
Вам случалось когда-нибудь попадать куда-то, где ты была уже миллион раз, но чувствовать, будто это первый раз? Вроде того ощущения, когда ты рос в одном городе, а потом переехал в другой. И вот, ты возвращаешься…Улочки вроде навевают ностальгию, которая отдается рябью в сердце, но уже не то. Там построили новый дом, здесь открыли магазин, а качели, на которых ты впервые поцеловалась со своим соседом, вовсе снесли. Вместо них поставили новую площадку с модными сейчас трубами, и вроде красиво, как прежде, а уже не то. Просто не то. Связь будто разорвали…
Я это ощущаю, когда переступаю порог своей спальни. Забавно то, что я здесь была всего каких-то пару часов назад, когда пришла с работы, поднялась по ступенькам и зашла, как к себе домой.
Сейчас я захожу будто бы в гости.
Стул некрасиво выдвинут из-за столика, где ровными рядами стоит моя косметика. Вон и шкатулка, в которой лежат украшения. Рядом открытая дверь балкона. Несмотря на почти зиму и легкую метель, я всегда это делаю – открываю окна; мне нужен свежий воздух. Толю это раздражает, он мерзляк, а еще дикий аккуратист, и от небольшой лужицы и мокрых штор явно не придет в восторг. Будет ругаться…
А потом до меня доходит, что не будет. Да и Толи теперь в принципе не будет, и ничего не будет. Все кончено.
Сейчас свежий воздух нужен мне гораздо больше. Я чувствую, как стены собственной спальни давят, словно это тиски. Мне нужно сбежать. Нужно вырваться. Я просто не могу оставаться в доме, из которого меня «попросили», и даже не из-за того, что действительно попросили. Физически сложно быть рядом с людьми, которые тебя предали. Их аура действует на преданного, как яд, и, к сожалению, мне плавит кости.
Хотелось бы сказать, что я сильная и независимая. Что я смогла отринуть эти ощущения на самом деле, а не тупо притвориться ради сохранения остатков уважения к себе. Мне бы хотелось сказать, что если сейчас не получилось, то обязательно получится через месяц, два или три. Что я забуду и стану прежней, даже лучше! Что я буду жить и не замечать свои глаза, в которых навсегда останется эта боль, как шрам. Такой же вздутый и уродливый, красный, поперек всего моего нутра. Но я не могу такое даже мысленно озвучить, предложение просто не собирается, слова разлетаются, теряют смысл. Потому что я никогда не забуду и никогда прежней уже не буду. Ощущение себя, как пакета с мусором, который вынесли на помойку – остается с тобой навечно, вместе с отпечатками жестокости в виде трех ударов от ножа в моей спине.