Тетя Лена подходит ко мне со спины и обнимает. От нее пахнет, как от мамы. Они всегда пользовались одним маслом для рук – мятным. И для кого-то это может быть холодным запахом, но для меня он звучит, как самое жаркое солнце.
А сейчас больно…
Фокус снова расползается, уголки губ идут вниз, а подбородок дрожит. Мамы больше нет, и пусть я цепляюсь за тетю Лену, но это все равно не то. Не она. Лишь призрак…
Я слышала его всю ночь. Мне казалось, что тихой мелодией постукивают ее каблучки, и мама вот-вот откроет дверь моей детской комнаты и улыбнется:
– Я сбежала с последнего акта этой дурацкой пьесы, Галчонок! Пойдем выпьем чая с плюшками, а потом спать, м?
Мне всегда казалось, что мама так извиняется за то, что время от времени оставляла меня с няней, а сама выходила в свет. На самом деле, ей не за что было извиняться. Я любила смотреть, как она собирается на какую-нибудь выставку или в театр, но главное – я любила смотреть, как мама загорается. Как она расцветает…
Нет, ей не за что было извиняться. У меня хорошая мама, которая вытянула меня одна. Отец – фигура эфемерная примерно с двенадцати лет, когда выяснилось, что он крутит роман со своей, как сейчас модно говорить, помощницей. Тогда все было не так стильно, конечно. Любовница-секретутка – это, скажу я вам, не претендует на оригинальность, а еще попахивает нафталином. Так себе история, короче говоря.
Я с ним не общаюсь. Разорвала все отношения напрочь, и, возможно, это было неправильно; возможно даже, что сейчас я получаю от кармы ответку с вишенкой через собственных детей, но…я не жалею. Слышала, что он живет в Германии со своей второй семьей. Единственное положительное – не с той мадам, ради которой он предал мою маму. Да, это единственное, что можно назвать «положительным моментом»…если ты, конечно, можешь и хочешь искать положительные моменты даже на дне.
А может быть, ответка от кармы совсем за другое? Такие мысли оставляют еще большую тяжесть на сердце. Мне не хочется думать, ведь маме действительно не за что было извиняться, а мне? Вдруг со мной все по-другому?
Надо было настоять, чтобы она переехала? Или не ехать за Толей в Москву? Быть рядом с ней. До последнего…сейчас получается, что я ее бросила, да?
Не замечаю, как задаю этот вопрос вслух. Тетя Лена сразу же поворачивает меня на себя и хмурится.
– Ты что говоришь такое?
А я от слез задыхаюсь. Вытираю их, но они льются, и это невозможно контролировать, как боль, которая расходится внутри меня…
– Надо было остаться с ней. Зачем я поехала в Москву? Зачем оставила ее?
– Так, Гала, а ну-ка! Брось сейчас же! – тетя Лена одергивает мои руки и кивает, когда кладет свои на мои щеки, – Не говори так, девочка моя. Твоя мама – взрослая женщина, и она прекрасно понимала, что рано или поздно ты упорхнешь из ее гнезда. Она этого хотела для тебя!
– Чтобы я упорхнула? – всхлипываю совершенно по-детски, а тетя Лена слабо улыбается.
– Чтобы ты жила. Давай, садись. Будем пить чай с малиновым вареньем.
Я бросаю взгляд в сторону накрытого стола, сердце сжимается еще больше, но я рада. Снова слышу маму, пусть это лишь ее призрак и отражение в младшей сестре – плевать. Она будто бы здесь хотя бы на одно мгновение…
Когда ты теряешь близкого человека, ты готов на что угодно, чтобы увидеть его хотя бы раз. Еще раз! Всего ненадолго. Поговорить, спросить, как дела лишний раз. Прикоснуться…
Но ты не можешь.
Они уходят, и ты ничего не можешь сделать, кроме как собрать этого человека в моментах. Частицах. Отпечатках на всем, что его окружало.
Я собираюсь.
Разглядываю нашу большую кухню, потом перевожу взгляд на подоконник. Когда-то давно именно на этом подоконнике я рассказала маме, что впервые влюбилась…