Такие зеркала… они особенные… с изъяном… Они много, что могут: показывать отражение настоящего, преломления прошлого и мгновения будущего. Но они очень хрупкие. И легко ломаются. И это Намджун понимает, когда в верхнем правом углу зеркального полотна появляется глубокая черная трещина. Она проявляется, расползается, делит угол надвое, угрожающе поблескивая.
— Нет, — шепчет Намджун. — Нет, пожалуйста, только не сейчас…
Отражение, пока еще не тронутое черными ломаными линиями гибели, вздрагивает и медленно начинает таять, а сквозь него проступают очертания комнаты Джина.
— Слава Богу! — выдыхает Намджун.
Самого Джина в комнате нет. Кровать не тронута. Страницы книжки, брошенной рядом с кроватью, трепещут. Странно, в такое раннее утро он должен бы быть еще в кровати.
Намджун выдирает из блокнота листы и быстро пишет на них даты, цифры и предупреждения.
— Ну давай же, Сокджин! Ну где же ты? — шепчет он взволнованно. И, будто, и правда, услышав его, Джин входит в комнату.
Он видит в отражении Намджуна. И улыбается. Тепло, словно своей улыбкой старается стереть с лица Намджуна вот это тревожное выражение. А тот в ответ показывает ему листы бумаги. Один за другим. И каждый из них кричит что-то очень важное. Лицо Сокджина меняется, он хмурится, потом испуганно вглядывается в каждый новый листок и кивает.
Кивает.
Ему все понятно.
Понятно.
Намджун смотрит на него, как он кивает, как смешно топорщится его челка, как поджимаются его губы, и такая тоскливая слабость его прошивает. Такая пронзительная и острая. И он протягивает руку к зеркалу и касается пальцами стекла.
Джин смотрит внимательно и протягивает свою руку тоже. Прикладывает кончики пальцев к стеклу. И замирает, глядя Намджуну в глаза.
— Ты будь осторожен, ладно? — шепчет Намджун. — Пожалуйста, будь осторожен.
Джин не слышит, видит только, как Намджун шевелит губами. И улыбается. И кивает.
Сердце ёкает, когда сначала отражение его пальцев на стекле, а потом и красивое лицо Джина разрезает глубокая черная трещина. Джин грустно следит за тем, как она ползет, и глаза его странно поблескивают.
Занавески за спиной пронзают первые лучи рассвета.
Утро.
Того самого шестнадцатого июля.
Джин вздрагивает, словно от какого-то звука и оборачивается. Потом подбегает к окну и выглядывает во двор. Бросает на зеркало взволнованный взгляд и быстрыми шагами выходит из комнаты.
Намджун беспомощно вглядывается, но зеркало сдает свои позиции перед разрушающим его рассветом, мутнеет, и вот уже бледное лицо Намджуна в отражении осыпается на зеркальную полку крупными серебряными осколками. И об эти осколки разбиваются блестящие светлые капли влаги, сбегающие по щекам.
***
— И тогда полицейские как тараканы ручьями потекли по лестницам и внутренним дворикам, они открывали каждую дверь и выбивали оконные рамы, только бы никто не ускользнул от них.
Маленькая седовласая женщина сидит за столиком во дворе отеля в окружении компании молодых людей, кажется, студентов, которые что-то быстро пишут в блокнотики. На столе перед ней — с десяток разнокалиберных диктофонов.
— Мама, услышав топот на лестнице, заметалась по комнате. Я помню, как будто это было вчера, как колотилось в груди мое маленькое сердечко.
Один из студентов поправляет очки на переносице и спрашивает:
— Как же вам удалось спастись?
— Не нам. Мне. — отвечает женщина. — Меня сын тогдашнего владельца гостиницы спас. Он студентом был, как и вы, жил в той вот комнатке за дверью.
Намджун потихоньку подходит ближе и встает чуть позади, напряжённо вслушиваясь.
— У этой комнатки есть тайна: дверь из нее вела раньше через тоннель под улицей к Сене.
— И сейчас есть этот тоннель? — задает вопрос глазастая девчонка с диктофоном в руке.
— Нет, — поясняет пожилой мужчина за спиной женщины. — Этот тоннель засыпали. Он начал обрушаться. По соображениям безопасности засыпали.
— У моего отца была договоренность с одной женщиной-француженкой, работавшей с ним на фабрике, — продолжает свой рассказ Натали. — Как только начинается облава, мы должны были спрятаться в тоннеле, а когда станет безопасно, эта женщина должна была подать нам сигнал — как будто кошку зовет, знаете? Сын хозяина знал об этой договоренности. И когда он заметил на улице полицейских, он прибежал за нами. Но не успел: полиция уже была в наших комнатах.
Голос Натали дрожит, и пожилой мужчина протягивает ей стакан воды.
Намджун, затаив дыхание, делает еще один шаг ближе, вслушиваясь.
— Помню, как мать в последнюю секунду толкнула меня за портьеру, что висела на двери. Я стояла там как мышка, даже дышать боялась, не то что плакать. А в комнате такой разгром творился: моя сестра плакала, мама прижимала ее к себе и плакала тоже. Отец пытался спорить с ними, просил не трогать детей…
Натали вздрагивает и вдруг закрывает лицо ладонями. Студенты затихают.
— Может быть, мы прервем нашу встречу? — заботливо склоняется к ней пожилой мужчина.
— Нет-нет, — Натали вытирает слезы. — Ребята столько ждали меня. Я сейчас возьму себя в руки.
Она глубоко вдыхает и продолжает: