По старой привычке привечала знакомых из родного отделения. И в общем-то были все довольны. Баба Клава кого знала, тому в долг давала. Как бы сказали сейчас, бизнес процветал. Но вот однажды утром она пришла в контору. Вид у неё был тот ещё тот. Фингал под глазом и походка как у противолодочного крейсера. Баба Клава в лучших традициях решила расширить рынок сбыта и связалась с оптовиками. Оптовики пришли ночью. Баба Клава открыла дверь, потому как ящик водки в форточку не пропихнёшь. Оптовики дали в глаз забрали ящик водки, ящик с борматухой, аккордеон, что стоял на буфете, потом немного попинали старуху и ушли, не найдя денег. Оптовиков, двух азеров, нашли рядом с магазином «Три Ступеньки», что рядом с Коптевским рынком. Подарив пузырь, ПМГ привезли их скорую расправу.
Баба Клава убивалась об аккордеоне. Аккордеон горячие дети знойного Баку продали в трамвае.
— Да ладно, баб Клав! — нестройными голосами мы успокаивали её. — Вот мазурики, поймали их. Деньги они тебе отдадут, без проблем. Всё пучком.
Баба Клава махнула рукой, промокнула глаза концами платка и ушла. Больше водкой-борматухой она не торговала. Продавала семечки рядом с Коптевским рынком. Про аккордеон родилась в недрах милиции красивая легенда, что этот инструмент остался у неё на память от убитого на войне мужа. Говорили, что она сама воевала и кто-то её видел у Большого театра с иконостасом орденов и медалей на могучей груди. Новый участковый в пахнущей складом форме и фуражке «Вам навзлёт» решил зайти домой к бабе Клаве и поставить точки над и. Они пили чай с вареньем, и участковый, смахнув пот со лба, спросил в лоб:
— Баб Клав, ты воевала?
Баба Клава порылась в потемневшем от старости буфете и достала из ящика потемневшую медаль «За оборону Москвы».
— Так ты как Зоя Космодемьянская? — обрадовался участковый.
— Да окопы мы рыли и рвы.
— Наверное, хорошо рыла. Чемпионкой была. Зря медаль не дадут, — подвёл итог участковый. Помолчал и добавил: — Ты, это, баб Клав, на рынке семечками торгуй, а на остановке не надо, сама понимаешь… Москва — город-герой, а ты мусоришь, и опять же проверяющие. Лады?
Баба Клава промолчала. Потом она куда-то пропала, говорили, что к дочке уехала, а может, к сыну. А про аккордеон участковый спросить забыл. Но легенда осталась. Местные тыкали пальцем и говорили:
— Вот здесь, бабка одна семечками торговала, так она с Зоей Космодемьянской вместе воевала, а так посмотришь на неё… бабка и бабка, — и уважительно тянули: — Партизанкааа. Они неприметные, чтоб фашист не понял.
Пам-парарам-тамтам
Палыч, зам по розыску, колобком вкатился в кабинет Гены в ответственный момент. Гена снимал с батареи центрального отопления свои высохшие носки. Я разливал по стаканам портвейн «Три топора», спаси и сохрани боже португальцев, если они узнают секрет этого напитка. На газетке красовалась пара бутербродов и краснобокое яблоко из братской Болгарии сорта «джонатан».
— Это в лечебных целях, Палыч. Ноги промокли, целый день землю топтали, — проникновенно произнёс Гена, в просторечье Крокодил.
— А сыщик Родине дорог и каждый штык на счету, поэтому я болеть не могу! — подытожил я, доставая третий стакан.
Палыч выпить не дал, велел хватать бумажки и дуть в дежурку получать оружие.
Что мы и сделали, магазины снаряжали в тесном салоне «Москвича». Лысая резина лидера отечественного автомобилестроения, скользящая по припорошенной свежим снегом дороге, давала ощущение непрочности и хрупкости человеческой жизни, но водитель невозмутимо курил, нервно дёргая ручку переключения передач.
Во дворе, окружённом серенькими пятиэтажками, стояло местное население, машина скорой помощи, а у подъезда топтался розовощёкий постовой милиционер в лихо сбитой на затылок шапке-ушанке. Мы гуськом втянулись в пропахший кошками подъезд и бодро пошлёпали на второй этаж. На площадке лежал труп первой свежести с разнесённой в клочья лицевой частью черепа, глаз, покрытый белесой плёнкой, выжил и сиротливо валялся в углу около дверного проёма. Затворы мы передёрнули одновременно. Крокодил остался около трупа, я поднялся чуть выше, шуганув любопытных жильцов верхних этажей, Палыч приоткрыл дверь в соседнюю квартиру. И махнул нам рукой.
В прихожей стояло прислоненное к стене охотничье ружье, на кухне фельдшер, сдвинув в сторону чашки-тарелки и патроны, заполнял бланк. Увидев наши одухотворенные лица, он молча ткнул рукой в стенку за своей спиной. Там на диване сидел молодой парень, одетый в костюм, и пил чай. На журнальном столике лежал паспорт, военный билет. Пахло валерьянкой. Клацкнули наручники.
— Ты чего вырядился как на свадьбу? — мрачно спросил Гена.
