С людьми встретился, как наказывали. Приветы и слова передал, от кого положено, там и паспорт подоспел, а отец на Сортировочную устроил. Ходи себе молотком, по колёсам постукивай, зарплату получай. Зарплата копейки, но узнавал он многое, где контейнеры, где поезд тормозит, где цистерна со спиртом. Золотое дно, эта железка. Партизаны точно дураки были, при правильном раскладе не под откос поезда пускать надо было, а потрошить вагоны. Россия — страна богатая, всем хватит. И жизнь пошла хорошая, он рассказывал, люди знающие вскрывали вагончики, где надо и какие надо, пломбы на место ставили, а Василёк долю имел, и жизнь текла денежная и безмятежная. Василёк даже книжки читать стал, особенно ему рассказ Чехова нравился про гайку, он его сто раз перечитал, наизусть выучил и в День железнодорожника в Клубе так прочитал, что ладоши все отбили, ему аплодируя, а начальство Грамотой наградило и обещало премию дать. В самодеятельность звали, и он согласился, девок в этой самодеятельности красивых пруд пруди. Сисястенькие такие железнодорожницы, ух!
И шёл он под утро, с ночной смены, почти к дому подошёл и видит, что мужик прям кровью харкает, за живот держится. Хотел мимо пройти, да что-то внутри взыграло, подошел, а как подходить начал, то шапку ондатровую увидел, на асфальте лежала. Подобрал конечно, ясно что мужика этого, чего добру-то пропадать. Окликнул мужика, а тот хрипит, как лошадь Пржевальского, сказать чего хочет. А из-за угла оба на, два мента. Мужик хрипит, у ментов рация кашляет, а баба из окошка на первом этаже голосит:
— Человека убили!
А Василёк, как фраер, с шапкой в руках.
Ну, конечно, его в ментовку. Бабу, что орала, и дворника, что с метлой в соседнем дворе шарился, до кучи в «Луноход» загребли. А мужика скорая увезла. Народ в дежурке топчется, ржут своим ментовским приколам, сапогами топают, дежурный мент очочками поблёскивает, чаёк жидкий прихлёбывает, по телефонам трындит, в обезьяннике с похмелья стонут. И сидит на корточках у стенки, краской масляной крашенной, Василек в кителёчке и фуражечке, сигаретку тянет и такая тоска у него, что понять дано многим, а испытать… да упаси Господи.
В кабинете у опера обычно-привычно: стол, стул, сейф и окошко на волю. По железке Окружной поезда идут родные, колёсами по стыкам постукивают. Опер усталый, с ночи, кожа лица землистая, пиджачок «Мосшвея», галстучек в полоску, воротник рубахи грязный, пепельница на столе, в ней окурки горкой.
— Не я это, начальник, гадом буду.
Так по книжному Василёк, чтоб доходчивей было бакланит. И рассказывает, что с ночной и шапку подобрал, потому как чего ей на асфальте-то валятся, а мужика видел он первый раз.
Опер смотрит на него скучно и нудно читает объяснения этой суки бабы, что торчала у окошка ни свет ни заря, и дворника, который всё видел и слышал. И выходит статья не хилая. А мужик чего говорит-то, упирается Василек.
— Подписывай, сука грёбаная, чистосердечное, — заорал опер.
Книжкой телефонной стал дубасить по голове Василька, и покатилась фуражка железнодорожная в дальний угол кабинета… А голова после ночной смены гудит, как колесная пара, но держится Василёк, хотя подписать хочется оперское сочинение, чтоб закончилось всё быстрее и не мучится чтоб. Но знал он, что туфта всё это, чистосердечное он сам написать должен, да и надежда была, что мужик правду скажет. Держался, так поскуливал, конечно, потому как обидно было и голова так болела, что в глазах чёртики скакали.
В хате на Петрах народу полно, деловых нет, так шушера. Хотя у окошка серьёзный бродяга курит, зубом блестит. С ним Василёк и корешится, чифирят, народишко строят. Чистенько, всё как положено. Говорят о том о сём, есть о чём, оба жизнью крученые и зоной обручённые. А потом выяснилось, что мужик утренний и случайный кони кинул, прохрипев перед смертью, что морда лица Василька ему на фото смутно знакома. Соседи, хуле.
Утречком, до завтрака, дёргают Василька в кабинеты Петровские и хмурый опер рассказывает про художества на железной дороге, и заходят ещё пара оперов свеженьких и розовощеких с железки, а за ними следак, и на голодный желудок идут очные ставки с подельниками его, которые кладут его как та гнида ментовская золотозубая, а вещдоками полкабинета петровского завалено. Ужин, правда, был в другой камере, после выездов на родную Сортировочную. А про мужика и не говорит никто, так всё ясно, пришил опер статейку и чистосердечное не нужно.
И встречает Василька Матросская тишина с прогулками на крыше, а потом Народный суд с кивалами и прокуроршей в чёрных туфлях со шпильками. А выходит Васильку срок по совокупности, и нынче он рецидивист, и сидит он на корточках перед столыпинским вагоном на дальней ветке Савеловского, орут конвойные, и гудроном пахнет. Мимо идет обходчик, с молотком и постукивает по колёсам.
— Доедем, значит, — говорит Василёк соседу. Тот кивает.
