И мы закурили. Как сквозь вату, стали доноситься звуки. Шум толпы внизу, вой сирены машины, привёзшей начальство, топот ног в подъезде. В квартире стало шумно, бубнили рации, кто-то звонил по городскому телефону, докладывая дежурному по городу, судмедэксперт Градус, чертыхаясь, искал на кухне чистый стакан. Следователь прокуратуры, приоткрыв дверь в коридор и щурясь в полутёмную лестничную клетку, описывал труп. Участковый в расстёгнутой шинели не давал спускаться жильцам с верхних этажей, злобно шипя, и полушёпотом грозил страшными милицейскими карами, на него не обращали внимания и напирали. Гена и я бродили по квартирам, устанавливая свидетелей, беря от них коротенькие объяснения, складывали их в папки. Ближе к ночи приехала перевозка, труп завернули в простыни, чуть не забыв глаз, чертыхаясь, выволокли носилки. Ухнула пружина подъездной двери. Участковый опечатал квартиру и поплёлся в опорный пункт, думая о том, что есть нормальные люди, которые орудуют ножом, топором, утюгом или там сковородкой, а есть кретины, палящие из двух стволов по соседям из неучтённого огнестрельного оружия, и что из-за этих кретинов можно получить неполное служебное.
В конторе Гена с порога заявил, что медаль нам не дадут, но премию обязаны. Палыч послал его в известное место. Мы быстренько написали рапорта, сдали оружие в оружейку и пошли дегустировать произведение советских виноделов. Во время дегустации Гена впал в философское состояние ума и, горячась, пытался понять ход мыслей стрелка, Палыч втянулся в разговор.
— Нет, Палыч, ты скажи! Я его спрашиваю: ну нахрена ты мужика грохнул? А он мне: а я его давно собирался. За что? Да заебал он меня.
— Ну, на почве личной неприязни, — тянул Палыч. — Вон в 144-м, одна баба…
А я мечтал о третьем бутерброде, потому как жрать хотелось. И мелодия одна в башке засела «Пам-парарам-тамтам», по радио услышал, когда обратно ехали. Охренеть можно, прям избавиться никак не мог.
Василёк
Василёк в селе родился, на окраине Москвы, село там раньше было. Коровы мычали, хрюшки хрюкали, петухи пели, а куры дело такое, известное — кудахтали, огороды славились картошкой сорта «синеглазка», рассыпчатой и вкусной, да тугой белокочанной капустой, которую засаливали в просмолённых бочках. Москва расстраивалась, и село стало частью города. Коров зарезали, да и хрюшек тоже. Куры от грохота стройки нестись перестали и тоже пошли под нож. Мясо скупили шустрые перекупщики в кепках размером с маленький аэродром, по огородам прошлись и дома снесли равнодушные бульдозеры. Сельчане перебрались в тесные улья пятиэтажек с отключением горячей воды летом и кособокими лавочками у подъездов, растресканный асфальт перед которыми устилал ковер шелухи от семечек.
Василёк пошел в ПТУ, учился он на слесаря. Выпивал, ходил на танцы и дрался — иначе чё за танцы то. Потом его замели за драку и хулиганство. Отсидел и вышел. Пока ехал домой, так успел подраться и ножом пырнуть буфетчицу на узловой станции, потому как пиво она недоливала и морда у неё протокольная была. И, не побывав дома, отправился к Хозяину в обратку. Тамошнему народу он приглянулся, да пацан он ладный был и из бакланов перекочевал в другое сословие. Шконка стала уютней, и грев шёл как положено. Отрабатывать всё это было надо, конечно, но Василёк был парень деревенский, сметливый. В шестёрках не ходил и мазу держал правильную.
Сколько веревочке не виться, а конец приходит. Вышел на волюшку вольную со справкой об освобождении и поехал домой, в Москву, имея адреса людей хороших и славу парня надёжного и ушлого.
Дома мать поплакала, с отцом выпили, соседи тоже пришли, у многих сыновья чалились, да и девки шалавы были те ещё. Свои люди, чего там. Утром Василёк проснулся, потому что петух запел на балконе соседнего дома. Бывший зека лежал на раскладушке, на чистых хрустящих простынях, смотрел в белый потолок и глупо ухмылялся тому, что на воле петух — совсем другое существо. Ну потом, как водится, поехал в милицию на учёт и на прописку. Конечно, оперок конторский нарисовался, но против кума у Хозяина дитя он неразумное, участковый пальцем погрозил, работа у него такая. На рынке Коптевском Василёк на паспорт сфоткался, фотки в паспортный стол отдал, бумажки заполнил и стал паспорт ждать, чай не рецидивист какой и не душегуб, положена ему прописка московская, как бы там оперок слюной ни капал и ни увещевал стучать, если что.
