Жила-была переводчица полностью

* Оба-равно, прибавляю я голосом «Великого Справедливца», как, смеясь, прозвала меня Катя.

Дорогая Люси, спасибо Вам за перевод «Пророков»[841]. Есть 5–7 слов, которые хотел бы видеть замененными (обман – illusion, это – не то, и crier – не взывать, говоря о Серафимах). Но это мелочи. Не мог я принять лишь одной фразы, нашей Безвременномечтанной. Смысл, избранный Вами, увы, неприемлем уже по одному тому, что он не правоверный: ведь Творец в довременности задумал совершенный Рай, а вовсе не труд земного бытия, который возник лишь как кара за ослушание.

Я позволил себе вычеркнуть эту фразу. Без нее отрывок, по-Французски, даже выигрывает.

День провел смутно и потому отправлю рукопись в «Менору» лишь завтра утром.

Пожалуйста (если будете переводить), исправьте в «Орлиных крыльях» двукратную описку (страницы 2-я и 3-я): вместо Алупки поставьте Гаспру.

Как Вам показался мой очерк?

Вчера я прочел поганую статью Эренбурга[842]. Она начинается смердяковской позой и ложью: перелом эпохи – и в писаниях тамошних, и в писаниях тутошних, и перелом эпохи отнюдь не в уничтожении крупного землевладения (которое вовсе не уничтожено, а лишь эксплоатируется коммунистами) и в национализации сейфов (ограбленных для злодейств Коминтерна на всем Земном Шаре и для личного разврата и обжорства Зиновьева, Каменева, Троцкой , и многих иных бандитов[843]), – а в пробуждении массового сознания в крестьянах, которые вот уже целый год систематически истребляют коммунистов в деревнях, – и в рыцарском стоицизме огромного количества Русских людей, которые, забыв свою Славянскую нерешительность, разметались по всему миру и несут свой свет людям в условиях крайней нужды, но и кристальной непримиримости с насилием, с кровавыми гяурами звероликого чекизма.

Этот маленький содержанец советских опричников, кроме всего, лживо умолчал о наилучшем писателе нынешней Москвы, Леониде Леонове, чья повесть «Петушихинский пролом», как изображение свершившегося перелома, неизмеримо выше всех Пильняков и Бабелей[844]. Но он не большевик, – et voilà le hic[845].

И никак не должно замалчивать весьма талантливого поэта, Александра Кусикова[846].

Вообще, весь очерк – воплощенное свинство, и – I wonder what you can do with this humbug[847].

Завтра Русский Новый Год. Шлю приветы. И хочу, чтоб летом в этом году мы съездили с Вами в Корочу.

Ваш

К. Бальмонт.

Милая Люси, я до сих пор не поблагодарил Вас за отличные переводы, за Вашу верную службу «моим Пророкам», покушающимся завистливо на Вашу правую руку. В «Орлиных крыльях» оспариваю 3–4 слова. Копию Вам привезу, – как позовете нас.

Посылаю письмо Шато (блуждавшее и опоздавшее). Поздней он пишет, что 25–26-го будет здесь.

Спешу с жалкими предприятиями, обещающими какие-то просветы.

Лобзаю почтительно Вашу нежную длань. Привет Марселю.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Lanoë, конечно, в восторге от нашего Орло-Льва. Пойдет в 4 №-е. Получили ли Вы до-небесные хвалы Вам и мне в Paris-Critique от 15-го января?[848]

Дорогая Люси, три лика маленьких Вандейцев[850] по-моему олицетворяют ни более, ни менее, как Александру Алексеевну, меня и Шато, прибегающих к Вашей магической силе литературно-алхимического делания. Письмо Ваше, скорбное, благодарственно я прочел и содержание его в Москву сообщил. От Александры Алексеевны только что получил 2-ю часть Кузминской[851]. Читаю ее и через 3 дня доставлю Вам. Шато мелькнул и запал в какие-то кусты, как заяц. Я же помираю от городской неурядицы и мечтаю о побеге в Soulac-Sur-Mer. Как Вы и Ваши? Приветы.

Ваш К. Б.

Милая Люси, Вы верно догадались, что, если я так упорно молчу, что-нибудь случилось. Несмотря на дикие препятствия (нескончаемые споры Елены с Миррой, Мирры с Еленой, и исчезновения Мирры), я кончил свою работу над Врхлицким и вчера отослал ее в Прагу. А когда отсылал, не знал, не рухнусь ли на почте без сознания[852]. Как раз в этот час я узнал, что Мирра, после 3-х суток отсутствия, вернулась, чтобы сообщить Анне Николаевне, а через нее Елене, что она обвенчалась с некоторым – как бы сказать? – Нулëм Нулëвичем Ничтожествым, от которого, как Елене казалось, она ее крепко уберегла, и который, сколько разумею, вынудил у нее этот бессмысленный поступок угрозами убить себя[853].