Жила-была переводчица полностью

Написал Вам в Клямар, а не Лестиу, ибо не был уверен, что Вас что-нибудь не задержало в Клямаре, и знал, что из Клямара, во всяком случае, Вам мое письмо будет переслано, а если б в Лестиу никого не было, письмо, верно бы, там полежало довольно.

Какое-то мое письмо к Вам, верно, не дошло. Я отвечал на Ваши вопросы. Отвечаю опять. Миррочка влюблена в своего мичмана, с которым в разлуке, но, кажется, сама не слишком верит в свою любовь, во всяком случае, уже видит, что он умственно, и в разном, гораздо слабее ее. Пишет хорошие стихи, веселится и хохочет с своей, гостящей у нас, подругой из Харбина, юной художницей. Елена в хлопотах, но здорова. Отдыхает только по ночам, между 12-ю и 3-мя часами. Они очень приветствуют Вас. Шатобриан все едет – не едет ко мне. Он решил весь перевод Кузминской самолично офранцузить. Кстати, если Вам книга эта сейчас не нужна, нельзя ли ее получить на время для перечтения (слово неуклюжее). Из Ритма и Сэнтэза я ни ответа, ни привета не получил на свою просьбу послать мне 5 экземпляров №-a с «К молодым поэтам»[829]. Если б Вы заставили их послать сие, был бы очень признателен.

Поклонитесь Марселю и Вашим большим девицам. Жаль, что не могу с ними побегать в горелки. Нежный привет Вам от меня.

Ваш

К. Бальмонт.

Дорогая Люси, что ж Вы молчите? Вы получили мое письмо с письмом Лесба и копией моего ответа?

Прилагаю только что полученное письмо Лесба. Жаль, что стихи сейчас не пойдут[830]. И он так и не сообщает, какого размера сборники.

Буду уповать, что это выяснится на днях, и что Вы не откажетесь перевести что-нибудь дополнительно (если в том будет нужда).

Как Вы? Отзовитесь! У меня рука болит, – посему кончаю.

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.

P. S. Жаль, если Вы не вступитесь за Бальмонта и Русскую поэзию против безграмотного лакея Мережковских, Жана Шюзвиля (Mercure de France, 1 сентября)[831]. Там ряд грубых передержек и ошибок. И все это – подлое наущение Зинки Гиппиус и этого убогого скопца, Мережковского, весьма алчного «богоискателя».

Дорогая Люси, я получил Ваше письмо от 28-го октября, но Ваше письмо, которое (как это должно заключить) было написано в ответ на мои слова о моей дружбе с Вами и с Шато, так и не дошло до меня. «Превыше» перевести трудно. Я его послал Вам лишь потому, что это – голос моей души. Нет, Люси, и я, и Елена и Мирра, мы не хотим Парижа окончательно. Мирра будет эту зиму учиться в Нанте, а я с Еленой или буду где-нибудь около Нанта, или уеду в Прагу. Париж все более делается irrespirable[833]. Чудовищный процесс Леона Додэ, где один честный человек борется с целой шайкой негодяев, убийц и провокаторов, продолжающих занимать государственные должности, вплоть до трусливого мерзавца Эррио*, – это такая низость, которая вряд ли, в такой аранжировке, мыслима даже в чекистском СССР[834]. Или же именно там бы место этому зверинцу. Если Додэ не добьется правды и его процесс не превратится в новый победоносно-разоблачающий процесс Дрейфуса (по размерам и значению)[835], трудно будет говорить о Париже, не соединяя этого слова со словом «презренье». Все слишком очевидно. С нетерпением жду Ваших впечатлений от разговора с Лесба.

Привет Вам и Марселю.

Ваш К. Бальмонт.

* его нежелание дать свидетельское показание в суде! дальше идти некуда!

Дорогая Люси, я с большою болью прочел письмо Александры Алексеевны Андреевой, которое, для краткости и точности беседы, прилагаю, хотя оно, по-видимому, предназначалось лишь мне[836]. В своем простосердечии, Александра Алексеевна, конечно, ошибается, предполагая, что я могу на Вас влиять. Это мне не даровано. Ваши желания или нежелания возникают свободно. Но мне хочется лишь попросить Вас пересмотреть Ваше решение. Может быть, как-нибудь возможно не наносить удар человеку, находящемуся в таких условиях, как Александра Алексеевна. Если возможно, это будет для меня истинным счастьем. Если нет… слово «нет» само себя исчерпывает.

На днях я послал Вам «Пророков»[837]. Не знаю, дошли ли. На почте невероятный беспорядок.

Приветствую Вас и Марселя со Святками и с Новым Годом. Елена кланяется. Хрестоматии доставлю Вам на днях, как и Грамматику.

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, миленькая, ежели можно, окажите услугу – Толстому, мне и La Ligne de Coeur, ждущей от меня с нетерпением моего слова о Толстом. Если б я начал его писать по-Французски, я бы его довольно сносно и написал. Но переводить себя это то же, что себя скальпировать. Неможно!

Если переведете «Орлиные Крылья» и пошлете Lanoë, – земной Вам поклон[838]. Если не можете, пожалуйста, верните – как pneu[839].

Привет Вам и Марселю. И он, и Вы, а Вы особенно*, были так милы-премилы у нас в последний раз[840].

Ваш

К. Бальмонт.