Жила-была переводчица полностью

То, что с Вами сделали Ваша сестра и Ваш брат, безымянно по низости[806]. Не скрою, я хотел бы их встретить, чтоб ей сказать последние бранные слова, а ему швырнуть какой-нибудь предмет в лицо.

Будьте спокойны и тверды. У Вас есть другие брат и сестра, которые сейчас сердцем с Вами. О Шатобриане. Молю Вас, напишите ему сами, – я не сумею, я только напутаю. Ваше письмо найдет его раскрытое сердце и полноту доброй воли. Он любит меня очень и восхищен «Visions Solaires» и качеством перевода. В Нанте я уже говорил с ним и о Вас, и о Кузминской, и о работе Кати и Александры Алексеевны. Он в восторге от Наташи Ростовой[807] и сказал, что готов хлопотать у издателя своего, но сейчас он между Грассэ и другим издателем (может быть, это – его тайна) и совсем на днях должно выясниться, кого он изберет. Вскоре он должен поехать в Париж, а сейчас он в Нанте: 28, rue Rosière.

Он обещал и мои книги пристроить. Но пока мне так хотелось бы помочь Кате и ее сестре. Если можно, помогите мне в этом деле. Я сам – повторяю – наверно напутаю. Шатобриану я буду писать завтра и сообщу, что Вы хлопочете об этой книге и чтоб, если Вы ему напишете, он всячески поколдовал.

Приветы.

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, пишу в дополнение к вчерашнему. Получил очень ласковое письмо от Шатобриана. Он сообщает мне, между прочим, что вскоре поедет в Quimper на свободу к некоей villageoise, et travailler un peu sur place au livre qui m’occupe en ce moment[809]. Он думает быть там от 7-го до 18-го. От 20-го до 25-го будет в Париже. Я пишу ему сегодня же вечером, упомяну о Вашем письме. Как было бы хорошо, если бы Вы теперь же обменялись с ним письмами, а между 20 и 25 свиделись в Париже или в Клямаре. Ласковые приветы Вам.

Ваш К. Бальмонт.

Милая Люси, не знаю, дома ли Вы или в путях.

Дня три тому Шатобриан писал мне, что, верно, Вы уже видели Грассэ, что он ему и Вам писал[810]. Сегодня он вновь мне пишет и говорит: «Ne manquez pas d’envoyer le plus vite possible à Madame Ludmila Savitzky les adresses de vos correspondants de Moscou»[811]. Итак, немедленно сообщаю (хотя, кажется, уже сообщал), что адрес Кати, – Екатерине Алексеевне Бальмонт и Александре Алексеевне Андреевой: Москва, Арбат, Б. Николопесковский п., д. 13, кв. 2.

Неужели что-нибудь действительно en marche[812]?

Шатобриан будет у меня здесь 22-го.

Через 2–3 дня пишу Вам подробно, шлю новые стихи и только что напечатанный очерк о Скрябине[813]. Если бы он Вас соблазнил для Вашей мастерской передачи. (О.!.)

Привет

Ваш

К. Бальмонт.

Люси, милая Люси, как мне больно, когда – снова – Судьба Вас ударит своим стальным острием – как будто так и нужно. И как остро во мне, когда это случается, и я узнаю, просыпается моя всегдашняя нежность к Вам. Как будто обидели моего любимого ребенка. Как будто обидели самого меня.

И я вспоминаю Вас прежнюю – ту – давнишнюю. Как будто Вы не та уже! Тот милый, давнишний лебеденок, напрасно раскрывавший свои юные, красивые крылья к Солнцу и ко всему миру. Да разве он стал другой? Гордый и застенчивый, страстный и обидчивый, так легко обижаемый и такой сильный, однако и глубоко уверенный в себе. Лебеденок, лебеденок, он жив и я его люблю.

Я не верю, чтобы Ольга[814] не поняла быстро, что Вас терять не должно и что Вас потерять нельзя.

Из Москвы мне пишут благодарности за Вас. «Спасибо за Lucy», – слово Александры Алексеевны Андреевой прозвучало в моей душе так нежно.

«Шато» задержался в Нанте и, судя по вчерашнему его письму, уехал в Париж лишь 2-го. В его «листе»[815] отмечен визит к Вам. Он очень увлечен мыслью написать предисловие к книге Кузминской, перечитывает «дневник» Толстого[816] и переживает вновь завлеченность этим суровым ликом, «под морщинистым лбом которого бьется крыло ангела».

Я боюсь что-нибудь высказывать о цифре за этот труд. Все дело, мне кажется, в том, жива ли Кузминская и нужно ли ей платить. Если «да», 3.000 фр. маловато, если «нет», – Александра Алексеевна не представляет, за какие деньги мы здесь работаем, – если «нет», 3.000 совсем довольно. Так и думаю, вернее, думал, написать в Москву. Но, пожалуй, мне в это не путаться? Напишу лишь, завтра же, Шато, чтоб он похлопотал о maximum’e. Весь этот вопрос – очень трудный. «Где тонко, там и рвется», гласит Русская пословица.

Спасибо Вам большое, большое, Люси, за то, что Вы хлопочете об этом, за то, что Вы добрая, чистая и прекрасная среди чудовищных горилл, которые смеют себя звать людьми.

Ваш

К. Бальмонт.