Без мамы – я одна. При ней я еще «однее». Я выслушала ее рассказы о том, что было в Сабыниной (или
«Если ты решишься на что-нибудь», – это намек на мое безумное предложение поехать в Италию до конца июля, то есть до тех пор, пока папа не будет в состоянии сопровождать меня в Париж. Теперь я увидела, что это (Италия) было бы бесцельно и глупо, и что я просто физически не вынесла бы такого нового добровольного истязания. Или в Париж, или никуда. Я ничего не ответила маме, боясь ее расстроить. Пошла и легла на свою постель. Приходит мама: «Что ты, Люсик? Плачешь? Что с тобой?» Мама легла со мной рядом, обняла меня, стала гладить по голове. О как мне хотелось, как мне хотелось, чтобы она вдруг стала мамой, чтобы она не делала вида, что не знает причины моих слез, а наоборот заговорила бы о ней, чтобы она не старалась остановить моих слез, а дала бы им вылиться вместе со всей горечью, накопившейся в сердце, чтобы она прервала наконец эту ложь молчания, отдалившего нас друг от друга!.. Ничего. Фразы вроде:
«Ты бы почитала мне что-нибудь. Свои стихотворения – какие можно: Бальмонт говорит, что ты ему послала одно очень красивое»[280].
«А знаешь, Mme Бальмонт[281] знает Либертада…[282]»
Потом, наконец:
«Ну будет, деточка, умойся, потом поужинаем, потом я лягу, а ты мне почитаешь. Умойся, будь повеселей».
«Да, лишь бы вида неприятного не было!» – сказала я.
Мама засмеялась, не поняв, или притворившись, что не понимает. И действительно: какое кому дело до того, что мне
Теперь час ночи. Все спят. Я пишу с почти закрытыми глазами – больно.
Что Вы хотите в благодарность за Шелли?[284] Хотите положить мою голову к себе на плечо – и сидеть так, тихонько, долго
Спокойной ночи, мой милый Бамонт!
Сегодня на меня напала какая-то странная уверенность, что Вы очень скоро приедете. И мне кажется, что это будет очень хорошо.
Мне даже не придется посылать Вам этого письма. Ничего. Вы его прочтете здесь. Мама так мило вспоминает о Вас. Вчера я читала ей Ваши стихотворения, обращая ее внимание на те, которые мне особенно нравятся, подчеркивая и повторяя красивые места, и заставила ее согласиться, что ни у одного из русских поэтов, кроме Лермонтова, нет вещи мелодичнее «Ветра»[286], или «Волны»[287], или – ну, словом, у Вас есть много таких стихов, которые просто сводят меня с ума своею дивной гармонией. Они – мои, они мне так близки, что я даже не удивляюсь их прелести, а только замираю от счастья. Я часто, часто перечитываю, повторяю и во сне и наяву Ваши «Аккорды»[288] – в них есть что-то поразительное, это не простые звуки – каждое слово живет, в каждом слове какая-то заколдованная душа, неотразимо влекущая и волнующая. От последних трех строк мое сердце поднимается до горла, точно я слушаю слова какого-то магического заклинания. Только в этом стихотворении есть что-то, что режет мне ухо, – это –
Неужели Вы не находите в этом диссонанса? Гëте… «попал не в свое общество» среди других неподражаемых сравнений и эпитетов. И я не могу с ним примириться. Если бы он был в другом стихотворении, я бы посмотрела на него сквозь пальцы, но это, это – понимаете, в нем есть какая-то стихийная красота, Вы поете не о людях, а о духах, о гениях, которые действительно –
(О эта последняя строчка! Она моя!) Зачем же сравнивать одного из них с человеком, или хотя бы с другим подобным ему гением?
Няня совсем заболела, у нее инфлюэнца и доктор велел отделить от нее Жоржика, поэтому я сегодня целый день провела с ним. Его люльку перенесли в мою комнату, и я вместо колыбельных песен пою ему Ваши стихи – «Горный король на далеком пути», «Два голоса», «Тишину»[289]. «Тишина» лучше всего служит для этой цели. Как хорошо должно быть засыпать под чуть слышное –
