Я о другом думаю - о том дне, когда в эту тетрадь выплеснется все, что пережил, передумал. Когда поставлю последнюю точку, я такой праздник отмочу. Из-под земли достану дюжину бутылок вина. Прямо на самолетной стоянке шашлык жарить будем. А читать? Читать самым первым ты будешь. Потом Зара рукопись получит. И если вам обоим понравится, в печать отправлю...
Ночь стояла за остывшими стенами землянки. Чад от светильника лез в глаза и ноздри. Бродила тень от пламени по стене, копоть струйками поднималась к низкому потолку. Соломенный матрас, на котором спали Заморин и Рамазапов, источал острый запах мешковины. Душно было в землянке, и синий воздух вис под низкими сводами. Узкой ладонью Пчелинцев ласково погладил клеенчатый переплет толстой тетради.
- Привык я к ней, - признался он почти нежно. - А у тебя такая есть, Николай?
- Что? - опешил Демин.
- Тетрадка такая!
- Почему же она у меня должна быть?
- Ты же ведь тоже сочиняешь, - убежденно сказал воздушный стрелок.
- Чудишь, - пробормотал Демин.
- А листок, забытый тобою на скамэйке? Скажи "папаше" Заморину спасибо, что он его у ветра вырвал.
Испугался, что там какие-либо секретные данные, за потерю которых командира экипажа по головке пе погладят. Видел бы ты, как он за этим листком гнался.
Пыхтит, глаза как у быка, кровью налились. Пейзажик!
Демин потрогал желтый ремешок планшетки, сдавленно хохотнул:
- Словом, спас крупное художественное произведение.
- Не говори так, - строго остановил его стрелок. - Человек, взявшийся за перо, никогда нэ зиаот, чем это окончится.
- Теория, - прервал его Демин, - а я практик. Не получаются у меня стихи. Задумаю написать, два-три куплета сложу, а дальше ни в зуб ногой. Я, например, недавно песню начал писать. Вот послушай, если хочешь.
Демин и сам не заметил, как робко он это произнес.
От Пчелинцева эта перемена не утаилась.
- Читай, читай, - потребовал он.
- Я сейчас, - виновато проговорил Демин. - Дай только откашляться. Сажи у вас от этого коптильника развелось - не продохнешь.
В эту минуту Заморил пробормотал что-то неразборчивое во сне, и оба о опаской на него поглядели. Им сейчас было хорошо вдвоем.
- Так я все-таки начну, - повторил Де.мин и, опуская глаза, голосом чужим и неповинующимся стал читать:
Нас родная страна растила.
Нас могучий ласкал простор,
Истребителей грозная сила,
Громче песни звени, мотор.
Над просторами сел и пашен
Мы проходим в железном строю,
Защитим мы Родину пашу,
Пусть об этом пилоты поют.
Голос Демина затух. В землянке стало тихо, только извне доносился то окрик часового, то приглушенное урчание проехавшей автомашины, то отдаленное громыхание артиллерии.
- А дальше? - задумчиво окликнул своего командира Пчелинцев.
- Это и все.
- Гм... маловато.
- Согласен, - вздохнул подавленно Демин, - всегда у меня так получается. Напишу два-три куплета - и баста.
- Прочитай что-нибудь еще.
- Я тебе вот это, - сказал Демин, - оно мне почему-то больше нравится.
Ночью, когда месяц стынет
Одиноко над селом,
Мама думает о сыне,
Долго думает о нем.
Где-то он? Ложатся мины,
Бомбы рвутся над землей..
Сын проходит невредимый.
Сильный, храбрый, волевой.
Гром сражений отгрохочет,
Фронтовой растает дым,
Может, днем, а может, ночью
Воротится к тебе сын...
- У меня таких много, - прервав чтение, с пафосом заявил Демин. - И почти все неоконченные.
- Плохо. Ты не настойчивый. - Тень от лохматой головы Пчелннцева заколыхалась на глиняной стене.
- Видно, поэта из меня никогда не получится, - признался Демин.
- Нет, отчего же? - возразил Пчелинцев. - В твоих стихах есть изъяны. И рифмы слабые, и слова стертые. А вот чувства есть, и кто его знает, будешь упорным, может, начнешь писать по-настоящему. В начало пути человек не всегда знает, куда приведет его избранная дорога.
Демин с удивлением смотрел на своего ровесника. Никогда он не видел Пчелинцева таким. Тот же несбритьш пушок на мягком подбородке, те же русые вихры на голове и тонкие, хрупкие, как у музыканта, кисти рук, но в глазах совсем иное выражение: в них и добрые огоньки, и строгость, и задумчивость увлеченного человека.
- Знаешь, кого ты мне сейчас напомнил? - внезапно прервал его Демин. Моего первого инструктора лейтенанта Прийму. Соберет он, бывало, нас, курсантов-желторотиков, и начнет говорить об ошибках в технике пилотирования, случаи всякие приводить из летной жизни. Так интересно говорит - заслушаешься. Вот и ты, Леня, так со мной про стихи.
Пчелинцев отрицательно замотал головой:
- Какой из меня инструктор, да ещё по поэзии.
- Нет, ты не говори. - горячо остановил его Демин. - Для меня ты инструктор. Потому что ты знаешь то, чего не знаю я. Теперь я по-настоящему верю, что книгу свою ты напишешь, Леня, и Зара её прочтет первой, а я вторым.
Пчелинцев благодарно улыбнулся:
- Она очень строгая, наша Зара. Как знать, может быть, моя книга ей совсем не понравится.
