Графа передернуло. «Вот он, этот момент, когда я должен выстоять», — молнией врезалась мысль, разметав все остальные. Даже не замечая, как по капле сыплется из его руки зерно, Чарнецкий нетвердой походкой пошел к дверям. Он уже знал, догадывался, какую новость принес ему управляющий, ждал ее с той минуты, когда велел конфисковать у непокорных зерно, — ждал и все же надеялся, что она, эта весть, обойдет его, не зацепит, что Глуша, та Глуша, которая спокон века не вылезала из чащи, из болот, Глуша, которую он осчастливил своим присутствием, что она никогда не поднимет на него руки.
Какое-то время они смотрели друг на друга молча.
— Хлопы бунтуют, ясный пане, — не выдержал этого поединка управляющий, — они…
— Слюнтяй! — прервал его Чарнецкий. — Как вы смели?!
— Они идут сюда, — не обращая на него внимания продолжал Карбовский.
— Не позволю! — топнул ногой граф. — Где пан солтыс? Постерунковый где? Сюда их!
Нет, пся крев, его так не возьмешь! Он еще жив. А живому — живое.
— Амбар закрыть и выставить стражу!
О, он еще покажет! Он их научит, как уважать! Добром не слушают — послушаются силы. Захочет — вызовет войско. Никогда не обращался к военным, а тут — сами виноваты… Забастовщиков не потерпит.
— Стражу! — крикнул он. — Чтоб ни зернышка… — А мысленно: «Завтра же надо отправить депеши, пусть приезжают, присылают машины, забирают, пока…» Навертывалось: «пока цело», но испуганно гнал эти слова прочь. Иначе не может и быть: завтра-послезавтра хлеб поплывет из Глуши, поплывет на станцию, в Варшаву, Берлин, Лондон. А оттуда, по его расчетам, в банки потечет золото. Золото! Золото…
Неожиданно граф остолбенел. Глаза его впились и словно на всю жизнь приросли к людям, которые появились на тропинке от берега.
Людей становилось все больше и больше. И по мере того, как их становилось все больше, глаза у графа чуть не лезли на лоб.
— К оружию! — крикнул Чарнецкий, хоть поблизости не было никого из тех, кто мог бы стать с оружием.
Несколько конюхов, носивших мешки, услышав топот, поставили их под амбаром, стали и сами, глядя на людей, что шли откуда-то с берега, из густого ольшаника, за которым над Припятью росли ивы, а дальше зеленой стеной стояла пуща. Вот они шумной толпой высыпали во двор, на минуту остановились, словно в нерешительности, и все узнали среди них Устима, а в отдалении — Жилюка и еще немало своих односельчан.
— Партизаны! — крикнул кто-то у графа за спиной, и конюхи пошли навстречу лесным людям, которые, вероятно по чьей-то команде, уже расходились по двору, направлялись и сюда — к амбару.
— Куда? — крикнул было Чарнецкий на конюхов, но те и ухом не повели.
Чарнецкий взглядом искал управляющего, солтыса или постерункового, но те как сквозь землю провалились, а граф, уже почти прижатый к стене, вскочил в амбар, хлопнул за собой дверью.
— Вооруженный? — спросил Иван Хомин конюхов.
— Кто его знает. Будто не видно было… Кричал только: «К оружию! К оружию!»
Хомин подошел к двери, постучал в нее.
— Мы не разбойники, граф. Прикажите вернуть людям добро, и мы вас не тронем.
Из амбара — ни гугу.
Гураль с несколькими партизанами привел управляющего.
— Чья телка?
— Гривнячихи.
— Катри?
— Ее.
Во двор ворвались женщины, с плачем, причитаниями бросились к мужчинам.
— Вот сороки! А ну, потише! — пригрозил им дед Миллион. — Без вас тут обойдется.
Женщины притихли, подступили к толпе.
— Катря, — позвал Гураль, — твоя телка? Забирай.
Гривнячиха стояла в нерешительности.
— Отвязывай, отвязывай!
— Не возьму я ее.
— Это почему?
— Пускай он скажет, — кивнула она на управляющего. — Хотел подкупить, шпиона из меня сделать… чтобы своих продавала. Все допытывался: кто подговаривает людей, кто бунтует?
Управляющий смутился.
— Пан хотел знать, кто бунтует? — обратился Гураль к управляющему. — Так смотрите… Это я, Устим Гураль, а вон Андрон Жилюк, которого вы не раз хотели убить, а вон там Хомин Иван, рабочий… Хватит или нет? — Гураль вдруг изменил тон: — Молчишь, лизоблюд? А теперь ты скажи: кто мучил людей? Кто грабил вдов и жолнерок? Кто самовольно уменьшал наши заработки?
Людей собиралось все больше и больше — пришли конюхи, прибежала челядь, — все теснились, старались стать поближе, чтобы видеть и слышать.
— Отвечай! — приглушенно грозно приказывал Гураль управляющему.
— Что вам от меня надо? — наконец подал тот свой голос. — Я выполняю волю… — он замялся.
— Чью? Графскую?
— Да.
— Но это неправда! — закричал из амбара Чарнецкий.
Гураль снова подступил к двери.
— Мы предлагаем вам выйти, открыть амбар. Еще раз при всех говорю: мы вас не тронем. Будьте благоразумны.
Какое-то время стояло молчание. Затем тихо заскрипел засов, открылась дверь. Чарнецкий вышел бледный, хоть и держался с достоинством.
— Я приказал ему, — кивнул он на управляющего, — конфисковать только зерно. И только у того, кто не идет на жатву. За все остальное пусть отвечает он сам.
— А зерно — это что? — крикнули из толпы. — Ведь это наша жизнь!
— Так идите в поле, урожай погибает…
— А если с вашего заработка люди с голоду погибают?
— Не у меня одного, всюду так.
