— Ты кто будешь? — Из-за куста вышел высокий, в офицерской форме мужчина, держа наготове пистолет.
— Я… — не находила слов Текля. — Я здешняя…
— Партизанка?
— Что вы, пан? Какая я партизанка? Кислицы собираем… Из Глуши… Вон и муж идет. Жилюковского рода. Сын Павло в войске.
— Капрал Жилюк! — крикнул офицер куда-то в кусты.
Через несколько минут из чащи вынырнул Павло.
— Сынок! — забыв все на свете, кинулась к нему Текля. — Что с тобой сделали, сын?
— Мать? — спросил Жилюка офицер и, получив подтверждение, исчез.
— Что ты здесь делаешь, сын? — со слезами на глазах спрашивала Текля. — Оброс… Исхудал… Не заболел ли?
Павло молчал. Глаза его ни на минуту не успокаивались, пальцы нервно дергали вытертый ремень карабина.
— Выйдем на дорогу, там отец, — взяла его за рукав.
— Больше никого? — наконец вымолвил он.
— Никого, никого. Только мы вдвоем… За кислицами думали.
Вела его, словно малого или слепого, из чащи. Увидев Павла, Андрон остановился. Стоял хмурый, насупленный.
— Таким ли я думала видеть тебя, сынок? — всхлипывала Текля.
— Цыц! — оборвал ее Жилюк. — Дай нам поговорить… Ну, здорово, сынок. Что ты здесь делаешь?
— Отряд тут наш остановился, — хмуро сказал Павло.
— Остановился? А куда же путь держите?
— Трудно сказать, — пожал плечами капрал.
— Так уж и трудно? — не отступал Жилюк. — А может, мне сказать, а?
— Говорите, если знаете.
— А ты не знаешь, холера ясная? От кого же вы прячетесь? Немцы еще вон где… От кого? От нас с матерью да от таких, как мы?
— Тише, а то услышат, — оглянулся Павло.
— Боишься? Оглядываешься? Словно волк, прячешься от людей? Нет, хлопче. От народа не спрячешься. Народ все видит, все примечает.
— Да хватит тебе, старый, — вмешалась Текля. — Зови лучше домой. Возвращаются же люди. Слышишь, сынок? Бросай этот лес…
— Помолчи, Текля! — метнул на жену злой взгляд Жилюк. — Он сам знает, что делает. Если есть еще совесть, придет… попросит у людей прощения. А нет… — Андрон повернулся, сплюнул, отцепил с люшни вожжи и стал поворачивать обратно.
Павло стоял, опустив голову. Понурый, с синяками под глазами. Старательно отутюженный когда-то мундир загрязнился, вытерся. Правая пола подпалена.
— Куда же ты, Андрон? Стой! — чуть не кричала Текля.
Жилюк остановил воз, некоторое время молча глядел на сына. Павло тоже поднял глаза — лишь на мгновение, скользнул ими по матери и снова опустил.
— Так, сын. Запомни мое слово.
— Пошли, Павлуша, — всхлипнула, впившись в его рукав, Текля.
Павло задумчиво покачал головой, осторожно расцепил материнские пальцы.
— Не могу, мать. Простите. Не пустят меня.
— Я буду молить всех. Я вымолю прощение. Пошли.
— Не могу.
Он повернулся и побрел назад. Ссутулившиеся плечи (на правом, обвисшем, — карабин), вялая походка… И вдруг перед Теклей черным маревом предстала та ночь, тот разговор, и поле, и перепелята в овсе… Закрыла глаза руками и поплелась за возом, не видя перед собой дороги, поливая ее горькими слезами.
У села, как только переехали Припять, Жилюка остановили.
— Магарыч с тебя, Андрон, — подступили к нему несколько дозорных.
— Как же! Магарыча только и недоставало! — не принял шутку старый.
— Он еще и не верит! Знал бы — сам предложил.
— По какому такому случаю?
— Да Степан приехал! В постерунке — или как его теперь? — сидит. На танке примчался из Копани. С красными бойцами. Там такие орлы!
— Ой! — всплеснула руками Текля. — Что же вы сразу-то? Андрон, поехали, хватит вам…
— Ну, спасибо, если правду говорите, — поблагодарил Андрон за весть. — Будет и магарыч, как же.
«Вот холера ясная. Пропали бы эти кислицы. Потерял полдня, расстроился, а в селе такая новость. Событие такое…»
Андрон хлестнул вожжами и погнал лошаденку по пыльной улице, к площади, где густо толпились люди.
Предрассветный гром, прокатившийся где-то над Забужьем, неожиданно снова загрохотал.
Дитя в зыбке проснулось.
— Степан! — окликнула мужа Софья.
Гром пророкотал сильнее.
— Степан! Послушай-ка… — Слегка тронула мужнино плечо.
Просыпался неохотно.
— Вставай скорее. Слышишь: что-то такое творится…
Степан, потягиваясь, открыл глаза.
— Еще ж рано!
— Гром не гром… — с тревогой посмотрела на окна.
Отдаленное громыхание вспарывало предрассветные сумерки.
Спросонок Жилюк уловил в этом рокоте что-то неясно тревожное, мгновенно вскочил, но тут же, чтобы не выдавать своей встревоженности, медленно подошел к окну.
— Вечером вроде бы и не хмурилось, — сказал, чтобы как-то ответить жене.
Софья подошла к нему, прижалась, с трепетом сдавила его руку. От нее еще веяло ночью, снами, матерью.
Гром раскатисто гремел. Рассвет вздрагивал, тихо падали с листьев капли росы.
Софья жалась к мужу плотнее, пыталась сдерживать дрожь, но это ей не удавалось.
— Степан…
Он обнял ее.
— Мне страшно, милый…
— Ну вот еще…
— Ведь это же… это же… не гром.
Он оторвал взгляд от зеленоватых сумерек за окном и пристально посмотрел ей в глаза. Они были полны страха.
— Это стреляют, Степан.
— Да… видно, на полигоне, — проговорил в глубокой задумчивости.
