А слуга все упрашивал капитана отпустить его. В конце концов тот согласился:
— Ладно, убирайся, надоел.
Слуга хотел было встать перед ним на колени и отбить земной поклон, но от радости так одурел, что только заламывал руки.
— Катись отсюда!
— Качусь, качусь, уже качусь!
Слуга повернулся и пошел восвояси. Капитан вынул из кобуры пистолет, вытянул руку и стал целиться. Слуга оглянулся и от испуга застыл на месте, словно ночной воробушек. Капитан скомандовал ему:
— Шагом марш!
Слуга упал на колени и заплакал:
— Господин капитан, господин капитан!
Офицер выстрелил в него и промазал.
Пуля попала в землю, полетели камешки и порезали слуге руку. Капитан навел пистолет еще раз и приказал:
— Вставай!
Слуга встал.
— Шагом марш!
Слуга пролепетал:
— Господин капитан, я лучше потащу пушку.
Капитан вытянул руку и пробормотал:
— Шагай, шагай!
Тут слуга вдруг понял, что надо делать, понесся как угорелый и, как раз когда прогремел второй выстрел, успел вильнуть в боковой переулок.
Офицер посмотрел на пистолет и выругался:
— Черт, не тот глаз закрыл!
Потом его взгляд упал на меня. Он упер дуло мне в грудь и сказал:
— Ты тоже гуляй отсюда!
У меня задрожали ноги. Меня он мог отправить на тот свет, закрыв оба глаза. Я быстро ответил:
— Я же тащу пушку!
Правой рукой я тянул лошадь за повод, а левой придерживал в кармане два серебряных юаня, которые мне дала Цзячжэнь. Когда мы вышли из города, показались хижины, совсем как наша. Тут я совсем приуныл.
Мы шли на север и через месяц пришли в провинцию Аньхой. Первые дни я надеялся сбежать. И не один я: у нас через день кто-нибудь исчезал. Я спросил у пожилого солдата Цюаня, не сбегают ли они. Он ответил:
— Отсюда не убежишь. Слышал по ночам выстрелы? Это кончают дезертиров. А если кто и сбежит от наших, попадется другим отрядам.
Тогда я и надеяться перестал. Старина Цюань рассказал мне, что его забрали в армию еще во время войны с японцами. В провинции Цзянси он сбежал, но через несколько дней его отловила рота, идущая в Фуцзянь. За шесть лет он ни разу не дрался с японцами, только с коммунистами. Всего он сбегал семь раз, и всегда его загребали другие отряды. В конце концов, когда во время последнего побега ему оставалось дойти до дома какую-то сотню ли, его забрали к нам.
— Хватит с меня беготни, — говорил он.
После переправы через Янцзы мы надели ватники. Теперь я и не мечтал вернуться — слишком далеко было до родных мест. К нам в отряд попадали и подростки пятнадцати-шестнадцати лет. Один такой паренек из Цзянсу, по имени Чуньшэн[11], все спрашивал меня, будем ли мы на севере воевать. Я отвечал, что будем. Я и сам ничего не знал, но думал, что солдату от войны не отвертеться. Чуньшэн ко мне привязался. Он часто брал меня за руку и спрашивал:
— Нас убьют?
После переправы через Янцзы до нас стали долетать звуки выстрелов, сначала издалека, а через два дня совсем близко. Мы пришли в деревню, где не осталось ни людей, ни скотины, одни голые деревья и несколько хижин.
Капитан велел нам ставить пушку — я подумал: вот и война. Когда его спросили, где мы сейчас, он ответил:
— Вот ты меня спрашиваешь, а мне кого спросить?
Через пару дней стали прибывать новые солдаты в нашей форме, все больше и больше. Некоторые занимали позиции прямо рядом с нами. Еще через пару дней капитан сказал:
— Нас окружили.
Не только нас, а больше сотни тысяч солдат Национальной армии окружили на клочке в двадцать ли. Вся земля была желтая от армейской формы, будто народ собрался на храмовую ярмарку. Так мы и не постреляли.
Цюань приободрился. Он сидел на насыпи у окопа, курил, матерился и здоровался с проходящими солдатами. Он прошагал весь Китай с юга на север, послужил в семи отрядах и знал очень многих. Я то и дело слышал: этого видели два дня назад, того убило. Цюань довольно сказал нам с Чуньшэном:
— Вот видите, никто не убежал.
Сначала нас только окружили, коммунисты не стреляли, и мы не очень боялись. Наш капитан говорил, что председатель Чан Кайши пришлет танки и нас освободят. Стрельба приближалась, а мы только бездельничали.
Один старый солдат спросил капитана, не пострелять ли и нам из пушки, не пособить ли товарищам. Капитан сердито спросил:
— Куда стрелять? — и продолжил играть в мацзян.
Он был прав: если бы мы попали в наших солдат на передовой, они бы нас расстреляли. Капитан велел нам заниматься чем угодно в окопах, только не стрелять.
Боеприпасы и кормежку нам скинули с самолетов. Когда они прилетели, все бросились за мешками с рисом, а ящики со снарядами никого не волновали. Двое несли мешок с рисом, остальные с винтовками их охраняли, и так все разошлись по своим окопам. Очень скоро народ вышел за дровами. Рубили последние деревья, разбирали хижины — треск почти заглушал пальбу. К полудню исчезли и дома, деревья. Кругом бегали солдаты — кто с поленом, кто с бревном, кто с доской, кто с табуреткой. Из окопов поднимался дымок.
