Она умерла через два месяца после моего ухода. Цзячжэнь много раз справлялась обо мне в городе, но без толку. Так матушка и умерла, не зная, где ее сын. Перед смертью она все повторяла:
— Он не играет!
Бедная матушка! И бедная Фэнся: Цзячжэнь рассказала, что за год до того у нее приключилась лихорадка, и она онемела. Фэнся понимала, что мы о ней разговариваем. Она мне тихонько улыбалась, а мне от каждой ее улыбки будто игла вонзалась в сердце. Юцин понемногу ко мне привык, хотя еще слегка побаивался: когда я его обнимал, он во все глаза смотрел на Цзячжэнь и Фэнся. В ту ночь я не спал, сидел с ними, слушал, как ветер шевелит камыш на крыше, смотрел, как свет луны пробивается сквозь дверную щель, и на сердце было так спокойно. То дотронусь до Цзячжэнь, то до детей и говорю себе: «Я дома».
У нас в деревне начали проводить земельную реформу. Мне выделили те пять му, что мне сдавал Лун Эр. Вот кому не повезло: всего-то четыре года и пробыл помещиком. Теперь партия отдала его землю бывшим батракам. А Лун Эр стал им угрожать, не признал своих ошибок. А когда ему не подчинялись, распускал руки. Народная власть объявила его «злостным угнетателем» и отправила в городскую тюрьму. Но он так и не понял, что времена изменились, продолжал выступать. Тогда его приговорили к расстрелу.
Лун Эр только перед смертью пал духом. Говорили, что он рыдал в три ручья и сказал знакомому: «Мне и в дурном сне присниться не могло, что меня расстреляют». Чурбан, он думал, что его пару дней подержат в тюрьме.
Его пустили в расход в соседней деревне, после обеда. Заранее вырыли яму. Сошелся народ из окрестных мест. Я тоже пошел посмотреть. Притащили Лун Эра. Перекинули веревку через шею и связали сзади руки. Он прошел мимо меня, тяжело дыша, и не заметил. Но вдруг через силу повернулся и крикнул сквозь всхлипы:
— Фугуй, я за тебя умираю!
Я испугался, протиснулся между людьми и отбежал подальше. Тут раздался выстрел, потом еще и еще, всего пять раз. По дороге домой я спросил односельчанина:
— Сколько человек расстреляли?
— Только Лун Эра.
Даже если у него было пять жизней, все равно ни одной ни осталось.
Я подумал: а ведь правда, не будь мы с батюшкой мотами, сегодня, чего доброго, расстреляли бы меня вместо Лун Эра. И с войны я вернулся целый. Значит, мы предков в правильном месте хоронили, и они нам помогают.
Когда я вернулся домой, Цзячжэнь шила тапки. Она взглянула на мое лицо и спросила, не заболел ли я. Я рассказал ей, о чем думаю. Она тоже побледнела. А потом я успокоился и говорю ей:
— Все судьба. У нас будет по пословице: «Кого смерть не взяла, тому повезет».
Цзячжэнь перекусила нитку и ответила:
— Мне везения не нужно. Лишь бы я каждый год шила тебе новую обувку.
Вдруг заметно стало, как она постарела. Я понял: она просит, чтобы мы больше не разлучались. И правда, когда семья вместе, можно и без везения обойтись.
Фугуй замолчал. Пока мы говорили, тень передвинулась, и мы оказались на солнцепеке. Фугуй, кряхтя, поднялся, потер свои колени и сказал:
— У меня с каждым годом везде все тверже, только в одном месте все мягче.
Я невольно рассмеялся и посмотрел на его свисающую мотню, к которой прилипло несколько травинок. Он тоже захихикал, довольный, что я понял его шутку. Потом повернул голову к буйволу и позвал:
— Фугуй!
Буйвол уже вышел из воды и щипал травку возле пруда, раздвигая спиной ивовые ветви. Старик позвал опять:
— Фугуй!
Буйвол забрался в воду задом, просунул голову между веток и смотрел на нас оттуда большими добрыми глазами. Хозяин сказал ему:
— Цзячжэнь и остальные давно работают, и тебе хватит прохлаждаться. Я знаю, ты не наелся, но кто ж тебя заставлял так долго сидеть в воде?
Потом повернулся ко мне:
— Нам, старикам, перед едой надо отдохнуть.
Он отвел буйвола в поле и запряг его в плуг. Я лежал под деревом на рюкзаке и лениво обмахивался соломенной шляпой. Отвисшая кожа на животе буйвола болталась бурдюком, совсем как мотня у Фугуя. В тот день я сидел под деревом до самого заката и слушал его рассказ.
Жили мы трудно, но спокойно. Дети росли, я старел. Я этого не замечал, Цзячжэнь тоже, только сил становилось все меньше. Но однажды я понес в город овощи на продажу и у бывшей шелковой лавки встретил знакомого. Он сказал мне:
— Фугуй, а ты поседел!
Мы не виделись всего полгода.
Я пришел домой и уставился на Цзячжэнь. Она смутилась, оглядела себя с ног до головы, посмотрела, нет ли чего у нее за спиной, и спросила:
— Ты что?
Я засмеялся:
— Ты тоже поседела!
Фэнся исполнилось семнадцать лет, она стала совсем барышня. Если бы она не была глухонемой, к нам слали бы сватов. Деревенские говорили, что она красивая, похожа на Цзячжэнь в молодости.
