Потом с дровами стало сложнее, люди косили штыками солому. Было похоже на сбор урожая. Одни выкорчевывали пни. Другие раскапывали могилы, растаскивали гробы на дрова, а кости просто вываливали на землю. Мертвые никого не пугали. Если кто-то просыпался среди ночи в обнимку с трупом, он поворачивался и спокойно спал дальше. Вот только лежать было колко — повсюду валялись пули. Постепенно дров становилось все меньше, а риса все больше. Мы втроем притащили несколько мешков риса и стали спать на них как на матрасах — теперь пули нам не мешали.
Дрова совсем кончились, а председатель Чан Кайши нас так и не спас. С самолетов начали сбрасывать галеты. Солдаты бросались на них как звери, получалась куча мала. Мне это еще напоминало многослойные подошвы для тапок, которые делала матушка. Цюань сказал:
— Будем ходить за галетами порознь.
Так можно было набрать побольше. Мы вылезали из окопов и шли каждый в свою сторону. Иногда до нас долетали шальные снаряды. Однажды рядом со мной упал человек. Я думал, от голода. Пригляделся — а ему полголовы снесло. Я сам чуть не упал со страху.
Собирать галеты было сложнее, чем рис.
Вроде бы каждый день убивало много людей, но как только показывались самолеты, голая земля словно покрывалась травой — желто-зеленые солдаты вылезали из окопов. Галеты высыпались из пачек еще в воздухе. Часто люди сталкивались лбами и падали контуженые. После похода за галетами я чувствовал себя так, будто меня подвесили за подмышки и долго били ремнем. Я добыл всего несколько штук. У старины Цюаня урожай тоже был небогатый, и тоже все лицо в синяках. Он сложил наши галеты в кучу и сказал: съедим вместе с Чуньшэном. Мы высунули головы из траншеи и стали его высматривать. Наконец он явился без единой царапины с целой кучей галош и гордо спросил:
— Ну как?
— Ты их есть собираешься?
— Нет, костер разводить!
Тут мы поняли, что Чуньшэн самый умный. Теперь вместо галет мы ходили за галошами и варили на них рис.
Мы подходили к куче дерущихся за галеты и стягивали с них галоши. Одни не возникали, другие лягались. Таких мы несколько раз ударяли каской по ногам, и они замирали. Варили рис, смотрели, как они скачут босиком по холоду, и потешались.
Теперь стреляли без перерыву и днем, и ночью. Мы привыкли, Чуньшэн со временем тоже перестал бояться. Передовая приближалась, а нам казалось, что она все еще далеко. Пушки наши заржавели, так мы ни разу из них и не стрельнули.
Хуже всего то, что ночи становилось все морознее. Мы то и дело просыпались от холода. Снаряды летали прямо над головами. Чуньшэн как-то высунулся из окопа и заорал на разбудившую его пушку:
— Тише вы там, совсем спать не даете!
Я затащил его обратно, чтобы не подстрелили.
Теперь мы старались вылезать из траншеи, только когда надо было идти на поиски продовольствия. Линия фронта становилась все ближе. Каждый день с передовой приносили тысячи раненых без рук, без ног. Их вываливали с носилок на счет «раз-два-три» прямо на землю. Постепенно тела покрыли весь клочок земли, который еще остался за нашими войсками. Однажды под вечер наступило затишье, и мы услышали стоны: не то плач, не то смех, не то вой. В жизни не слышал таких страшных звуков.
Потом пошел снег. Мы его не видели в темноте. Только чувствовали, как на нас падают холодные снежинки, медленно тают, но сверху падают все новые и новые, и нас покрывает снег. Очень хотелось есть — самолеты почти не прилетали. Было ясно, что председатель Чан Кайши нас не спасет.
Чуньшэн спросил меня:
— Фугуй, ты спишь?
— Нет.
Он толкнул Цюаня, тот не шевельнулся.
— Отвоевался, — всхлипнул Чуньшэн.
У меня тоже защипало в носу.
— Не разводите нюни! — Цюань повернулся на другой бок и потянулся. — Я себе в каждом бою говорил: «Меня пуля не возьмет», — и вот смотрите, живой остался.
Мы замолчали. Каждый стал думать о своем. Я вспомнил дом, Фэнся с Юцином на руках, матушку и Цзячжэнь. И вдруг мне показалось, что сердце перестало качать кровь и мне будто зажали нос и рот.
К полуночи почти все раненые замолчали, только несколько голосов словно перекликались. А потом остался только один голос в тишине, будто не стонет, а песенку поет. Я заплакал, снег на лице растаял и затек за воротник.
На рассвете мы увидали, что все раненые умерли. Они лежали вповалку друг на друге, а сверху их укрыла пороша.
Цюань долго смотрел, потом вылез из траншеи и стал бродить среди них, вертеть, оттирать лица снегом. Мы его окликали, но он не обращал внимания. Наконец подошел к нам, вытянул четыре пальца и объяснил:
— Знаю четверых.
Вдруг он вытаращил глаза и опустился на колени. Я сначала не понял, что к чему, а потом вылез к нему и увидел, что у него из хребта хлещет кровь. Я закричал, затащил его в траншею, заткнул рану рукой, но кровь сочилась между пальцами. Он прикрыл глаза и спросил:
— Где я?
Откуда нам с Чуньшэном было знать? Мы молча переглянулись. Цюань криво улыбнулся и проговорил:
— Даже не знаю, где концы отдаю.
Голова его дернулась, и он умер. Чуньшэн заплакал, за ним и я.
