Цзячжэнь тоже расплакалась. Похлопывая меня по спине, она сказала:
– Ты только больше не играй, и всё образуется.
Я проигрался до нитки и не мог больше ничего поставить, даже если бы и захотел. В другой комнате забранился отец. Он не знал еще, что пошел по миру; его рассердил женский плач. Услышав его голос, матушка прекратила плакать, встала и вышла, а Цзячжэнь за ней следом. Я понял, что они пошли в комнату отца, и вскоре услышал его вопли:
– Щенок!
Тут в комнату вошла моя дочка Фэнся. Она, покачиваясь, затворила дверь и сказала тоненьким голоском:
– Папа, беги скорей, дедушка идет тебя бить.
Я глядел на нее не шевелясь. Тогда она подошла ко мне и потянула за руку. Не смогла сдвинуть с места и заплакала. От этого плача сердце разрывалось на части. Фэнся было несколько лет от роду, но она уже защищала отца. Я заслуживал, чтобы меня изрезали на тысячу кусков.
Показался разъяренный отец. Он орал:
– Щенок, я тебя убью, я тебе всё отрежу, я тебя в порошок сотру, выродок несчастный!
Давай, отец, убей меня. Но еще в дверях он упал в обморок. Матушка и Цзячжэнь с причитаниями подняли его и положили на кровать. Потом я услышал его плач, похожий на завывание деревянной флейты.
Отец пролежал в кровати три дня. В первый день он громко плакал, потом рыдания перешли во вздохи, каждый из которых долетал до моей комнаты. Я слышал, как он мрачно говорит:
– Воздаяние за грехи, воздаяние за грехи.
На третий день отец принимал гостей. Он надрывно кашлял, а если говорил, то так тихо, что ничего нельзя было разобрать. Вечером матушка передала мне, что отец зовет к себе. Я встал с кровати и пошел, размышляя по дороге, что на этот раз мне точно крышка. За три дня отец достаточно окреп, чтобы меня прикончить, и уж до полусмерти-то он меня наверняка изобьет. Я решил про себя, что, как бы отец меня ни бил, я сдачи не дам. Плелся к нему без сил, с обмякшим телом, на ватных ногах. В его комнате я встал за матушкой и тайком рассматривал отца на постели. Он во все глаза глядел на меня, белые борода и усы подрагивали. Он сказал матушке:
– Выйди.
Когда матушка меня покинула, сердце у меня опустилось – вдруг он спрыгнет с кровати и набросится на меня? Но он лежал без движения. Одеяло с его груди сползло на пол.
– Ох, Фугуй…
Он похлопал по краю постели:
– Садись.
Я сел рядом с ним. Сердце колотилось. Он взял меня за руку. Его ладонь была холодная как лед. Этот холод проник мне в сердце. Отец тихо сказал:
– Фугуй, проигрыш – тоже долг, а долг всегда возвращают. Я заложил сто му земли и наш дом. Завтра принесут медяки. Я старый, не могу носить коромысло, ты сам верни свой проигрыш.
Он протяжно вздохнул. Мне захотелось плакать. Я понял, что он не будет меня бить, но от его слов стало так больно, будто мне отрезают голову тупым ножом, а она не отпадает. Отец потрепал меня по руке:
– Иди спать.
Следующим утром я увидел, как к нам во двор вошли четверо. Богатый человек в шелке махнул трем носильщикам в рогоже:
– Ставьте тут.
Носильщики опустили коромысла и стали утирать одежей лицо. Богач, глядя на меня, обратился к отцу:
– Старший господин Сюй, ваш товар прибыл.
Отец, кашляя, вышел с закладными на землю и дом в руках. Он слегка поклонился этому человеку:
– Побеспокоили мы вас.
Тот показал на три корзины с деньгами:
– Всё здесь, посчитайте.
Отец полностью потерял вид богатого человека, он почтительно ответил, как бедняк:
– Что вы, что вы. Испейте чаю.
Тот возразил:
– Не стоит.
Потом взглянул на меня и спросил отца:
– Это молодой барин?
Отец закивал и посоветовал мне с вежливым смехом:
– Когда будешь носить, покрой товар листьями тыквы, как бы не ограбили.
С того дня я стал за десять с лишним ли таскать деньги в город. Листья для меня рвали матушка и Цзячжэнь. Фэнся увидела и тоже стала рвать, выбрала два самых больших и накрыла корзину. Я поднял коромысло. Фэнся не знала, что я иду возвращать долг, и спросила:
– Папа, ты опять надолго уходишь?
У меня защипало в носу, я чуть не расплакался. Взвалил коромысло на плечо и быстро зашагал в город. Там Лун Эр жарко приветствовал меня:
– Молодой господин Сюй пришел!
Я поставил корзину перед ним. Он приподнял лист тыквы, изогнул бровь и сказал:
– Что это ты сам себя наказал? Принес бы серебряными юанями.
Когда я принес последнюю корзину, он не стал называть меня «молодым господином» – кивнул головой и сказал:
– Фугуй, поставь сюда.
Другой кредитор оказался полюбезнее, он похлопал меня по плечу:
– Пойдем, Фугуй, выпьем чайничек.
Лун Эр тут же сказал:
– Да, да, я приглашаю.
