Я покачал головой и решил идти домой. К концу дня моя шелковая одежда истерлась до дыр, плечи до крови. Я один поплелся домой – иду и плачу, плачу и иду. Подумать только, я таскал деньги всего один день и устал как кляча, сколько же моих предков умерли от непосильного труда, чтобы их заработать? Только теперь я понял, почему отец попросил медяки, а не серебро – чтобы я понял, как трудно они достаются. Тут я не смог идти дальше, сел на обочину и зарыдал, пока меня не начало выворачивать на изнанку. В это время ко мне подошел наш старый батрак Чангэнь с рваным тюком на спине, тот самый, что таскал меня на закорках в школу. Он проработал у нас несколько десятков лет, а теперь должен был уйти. Он рано осиротел, попал к нам в дом, и с тех пор он жил у нас, так и не женился. Чангэнь, как и я, был весь в слезах. Он подошел ко мне, шлепая по пыли босыми ободранными ногами, и вздохнул:
– Молодой барин…
Я крикнул:
– Я не барин, я скотина!
Он покачал головою:
– Государь и с сумой государь. Ты хоть и пошел по миру, а всё же барин.
Я только что утер слезы, а услышал эти слова и опять зарыдал. Он тоже сел на корточки рядом со мной, закрыл лицо руками и заголосил. Поплакали мы вместе, и я сказал ему:
– Скоро темно будет, иди домой, Чангэнь.
Чангэнь поднялся и побрел прочь, причитая:
– Разве есть у меня дом…
Я и Чангэня погубил. Я глядел на его одинокую спину, и сердце выло волком. Только когда он исчез из виду, я встал и пошел домой. Доплелся уже в темноте. Все батраки и служанки разбежались. Матушка и Цзячжэнь работали у очага – одна разводила огонь, другая готовила ужин. Отец по-прежнему лежал на кровати. Только Фэнся была радостная, как всегда, она еще не знала, что теперь мы бедные. Она запрыгала мне навстречу и забралась на колени:
– Почему они говорят, что я теперь не барышня?
Я гладил ее личико и не знал, что сказать. Она больше и не спрашивала. Стала отковыривать с моих штанов комья глины и объяснила:
– Я стираю тебе штаны.
Перед ужином матушка подошла к двери отцовой комнаты и спросила:
– Еду подать в постель?
Он ответил:
– Я выйду.
Отец вышел из комнаты, держа в трех пальцах керосиновую лампу. Она мигала, половина его лица была видна, половина – в темноте. Он шел согнувшись и беспрерывно кашлял. Сел и спросил:
– Отдал долг?
Я, понурив голову, ответил:
– Отдал.
– Хорошо, хорошо.
Он посмотрел на мои плечи и добавил:
– Тебе коромысло натерло.
Я ничего не сказал, украдкой посмотрел на матушку и Цзячжэнь: они со слезами в глазах глядели на мои плечи. Отец медленно принялся за еду. Поел немного и положил палочки, отодвинул чашку. Помолчал, а потом заговорил:
– Наши предки сначала завели цыпленка. Когда он вырос, то превратился в гуся. Гусь вырос и превратился в барашка. Вырастили барашка, он превратился в вола. Так разбогатела наша семья.
Голос у него был сиплый. Он передохнул и продолжил:
– В моих руках наш вол превратился в барашка, барашек в гуся. У тебя гусь превратился в цыпленка, а теперь и цыпленка не стало.
На этих словах он тихо засмеялся, смеялся-смеялся и заплакал. Потом поднял два пальца:
– В нашей семье Сюй родилось два мота!
Не прошло и двух дней, как явился Лун Эр. Он изменился. Вставил два золотых зуба и, когда смеялся, широко открывал рот. Он выкупил наши закладные и пришел посмотреть на свое имущество. Постучал ногой по фундаменту, приложил к стене ухо, похлопал по ней ладонью и сказал:
– Крепкая.
Потом пошел прогуляться по полям. Вернувшись, поприветствовал нас, почтительно сложив руки, и поделился:
– Гляжу на зеленые поля, и сердце радуется.
После прихода Лун Эра нам нужно было оставить дом, где жили несколько поколений предков, и переехать в хижину, крытую тростником. В день, когда мы переезжали, отец, заложив руки за спину, ходил из комнаты в комнату, а потом сказал матушке:
– Я-то думал, что умру здесь.
Он отряхнул свой шелковый наряд, вытянул шею и вышел за порог. Как всегда неторопливо, с руками за спиной, он направился к отхожему корыту. Уже темнело, но несколько работников еще возились в поле. Они знали, что отец больше не хозяин, но все равно, обхватив мотыги, сказали:
– Здравствуй, хозяин.
Отец усмехнулся и замахал рукой:
– Не зовите меня так.
Он шел уже не по своей земле. На дрожащих ногах доковылял до отхожего корыта за околицей, посмотрел на все четыре стороны, расстегнул штаны и присел.
В тот вечер отец не кряхтел над корытом. Он, прищурившись, смотрел, как теряется вдали тропа, ведущая в город. Поблизости срезал овощи с грядки работник. Он разогнулся и загородил отцу тропу.
Отец упал с отхожего корыта. Работник, услышав это, спешно повернулся и увидел, что отец полулежит на земле, а голова его неподвижно покоится на краю корыта. Работник, не выпуская из рук серпа, подбежал к отцу и спросил:
– Ты что, хозяин?
Он наклонился и продолжил:
– Хозяин, я Ван Си.
Отец, поразмыслив, ответил:
– Ах, ты Ван Си. Ван Си, мне спину колет камнем.
Ван Си поворочал моего отца, нащупал булыжник и отшвырнул его. Отец, все еще полулежа, тихо проговорил:
– Теперь хорошо.
Ван Си спросил:
– Поднять тебя?
Отец покачал головой и вздохнул:
– Не нужно.
