Частника-сапожника нашли быстро. Веселый грузин Гоги точал в своей базарной будке дамские сапожки из черного хрома. Любил мастер красивые ножки, заказчицы ходили к нему по рекомендациям, для особо капризных дамочек — из сафьяна, за материалом ездил к своим поставщикам в Кутаиси. Брал деньги за пошив по высокому тарифу, но и мастер был знатный, на каждую ногу делал специальную колодку. Почти месяц колдовал над заказом Сержа, но пошил ему две пары, одни белые легкие туфли на тонкой подошве, другие бежевые, замшевые.
— Мокасины — от меня презент, нога не потеет, будешь Гогу долго вспоминать.
В конце мая в городском парке включили фонтан — к открытию летнего сезона заработало летнее кафе, молодежь потянулась на танцплощадку, вечерами играл местный джаз-оркестр. Серж — сама элегантность, белый костюм с иголочки, белые туфли, золотой перстень на мизинце левой руки закрывал синюю бледную наколку в виде жука.
Приходил в кафе рано, занимал крайний столик, лениво созерцал людское столпотворение, глаза его были в движении, что-то выглядывал, искал. На его щедрый столик слетались бывшие одноклассники, спортсмены, шапочные знакомые, друзья по бильярду, их подружки и прочая приблатненная шушера. Девушки какие-то особенные, яркая косметика, алые губы, загорелые открытые плечи и спины. Они легкомысленно щебетали, не сводили восхищенных глаз с темноглазого шутника, слушали его озорные байки, прибаутки, подставляли стаканы для кисловатого красного вина. Серж заказывал девушкам мороженое, пирожные, конфеты, дружкам — водку. Разгоряченные, все возбужденно пили, нервно курили, уходили танцевать, возвращались. Один Серж не танцевал, жадно поглощал информацию о городских событиях и новостях, их не печатают в газетах, но все обо всем знают. Над столиком зависло сигаретное голубое облачко, влажный ветерок приносил из дальнего угла парка свежий запах сирени, жасмина и первой скошенной травы.
Проверенных дружков по прошлым золотым денькам юности почти не осталось, кто-то уехал, женился, раздобрел, обленился под женским каблуком. Прибивалась все больше местная, необстрелянная шпана, молодые, желторотые, развесив уши, слушали его тюремные басенки, восхищались. Надо было попробовать кого-то в деле.
Нервный, худой Владик, студент музыкального училища, одевался в фирменные шмотки, немного фарцевал, по-черному разругался со своими стариками, хлопнул дверью, свалил от родителей, теперь снимал с лохматой подружкой комнату. Хоть вой от безденежья, тощей стипендии хватало на несколько дней.
Про богатенького Буратино, адвоката Михаила Наумовича Петренко, по прозвищу Петрило, студент и рассказал Сержу.
— Живет уединенно, холостяк, квартира в «сталинке», последний пятый этаж, напичкана антиквариатом, картинами, старинными книгами, — с азартом рассказывал Владик.
Над его мокрым ртом чернели тонкие усики, подергивались, как у суетливого таракана, он все время облизывал влажные красные губы.
Весь город знал, что Петрило равнодушен к женщинам, ходили слухи о его нетрадиционной ориентации, но адвокат был осмотрительным, главное — с блеском выигрывал безнадежные дела. К нему обращались разные темные людишки
Серж наведался во двор адвоката, огляделся, глаз наметан, подсел за столик к доминошникам. Пришел через неделю, познакомился с соседями. Зачастил в чужой двор, играл в домино, но предпочитал партию в шахматы с отставным майором, тот долго думал над очередной комбинацией, не торопился делать ход, Серж в это время наблюдал за подъездом адвоката. Удобная позиция.
Михаил Наумович слыл педантом, утром ровно в восемь выходил из дома, возвращался из конторы в семь вечера. В половине девятого шел на вечерний моцион, хоть проверяй часы. В руках красивая трость с металлическим набалдашником, под сытым горлом бордовая бабочка, черные лаковые туфли, запах дорогих сигарет и крепкого цитрусового одеколона. Лимонно-апельсиновый душный шлейф особенно усиливался в дождь, долго держался в темном подъезде и летел за хозяином тонкой струйкой меж буйно разросшихся диких кустов шиповника, барбариса, клумб с георгинами и мальвами. Одна завистливая бабка Клава с первого этажа вступала с ним в разговор, вернее, пыталась заговорить, но адвокат опускал глаза и начинал буравить носки своих лаковых туфель.
— Наумыч, шел бы ты. смущаешь наших баб своей экзотикой, брызнул бы на голову что попроще, шипру или тройного.
— У меня, Клавдия Фоминична, аллергия на весь советский парфюм,
— вежливо откланивался и шел дальше отрабатывать свой вечерний моцион.
Бабка Клава бормотала что-то ему в спину, можно было смутно догадаться, что именно.
В хорошую погоду Михаил Наумович неспешно обходил по периметру квартала десять кругов, в дождливую раскрывал черный зонтик и курсировал по дворовой аллее, не отклоняясь от намеченного маршрута, с соседями ограничивался сдержанным кивком головы, нигде не задерживался, через час возвращался домой.
