Освальд честно оплакивал их, но он, располагая громадной по сравнению с другими племенами армадой и тысячами обученных воинов, даже не попытался найти хотя бы гнездо убийц-драконов! А ведь они могли разорить его, к Хель вырезав всю стаю!
Но вождь предпочёл лить слёзы, пусть и по ночам, пусть и лишь когда его никто не видел.
Подобное поведение было недостойно великого лидера.
Ведь тот же Стоик Обширный, который, надо заметить, в детстве бесил его невероятно, тоже оказался в подобной ситуации — лишился жены, а потом и своего ребёнка, но он остался символом своего народа, ничем не показывая своей боли.
Он делом, а не словами, доказывал свою ненависть.
Ещё больше Дагур сошел с ума, когда пропал отец. Освальд Разлюбезный всё так же, верный своим обычаям, отправился нанести визит своим союзникам, оставив управление островом на подросшего сына.
Весть о пропаже отца его по-настоящему сломала.
На виду, для всех, он упивался свалившейся на него властью, но на самом деле, он чувствовал всё более и более разрастающееся одиночество — никого из родных рядом не осталось.
И никому он не мог доверять.
Когда, возвращаясь из очередного завоевательного похода, окончившегося, естественно, победой, он услышал о том, что его воины нашли девушку в обломках корабля на берегу острова, на котором они остановились для пополнения запасов пресной воды, он просто приказал привести её к нему.
Вот только окрылённые победой вояки совсем не собирались выступать благородными спасителями юной девы, напротив, собирались воспользоваться.
И приказ вождя в запале попросту проигнорировали.
Даже для Дагура это было слишком.
Он, охваченный гневом, отправился разбираться в этом безобразии — в его войсках всегда царила железная дисциплина, так что же сии наглецы себе позволяли?! — и увидел не просто напуганную незнакомку.
Он увидел знакомые, родные глаза и такую знакомую чёрную косу, совсем как у их матери…
Девушка не собиралась сдаваться и яростно сопротивлялась своим «спасителям».
— Хедер… — только и смог прошептать тогда он.
А после этого — кровавое марево, и воспоминаний практически не было. Только то, как он заставил этих тварей, недостойных называть себя Берсерками, захлёбываться собственной кровью и хрипеть.
Сестра тогда дико испугалась.
Да, тогда он предстал перед ней именно так — как дикое, бешеное животное.
Хедер вспомнила его не сразу.
Но вспомнила — и родные, зелёные, совсем как у неё, глаза, и голос брата, и собственное детство, и руки отца, и родной остров, на который он не преминул забрать сестру.
Дагур потом долго расспрашивал у Хедер, что же с ней случилось, что она оказалась брошенная в обломках разбившегося о прибрежные скалы корабля, и, узнав, что на её корабль напали Изгои, он тщательно выискивал всех виновных.
Находил и убивал — резал и потрошил, топил суда…
Он мстил за мучения сестры.
А потом наведался на остров, где все эти годы в приёмной семье жила Хедер и… узнал, что вся она мертва, и ни благодарить, ни наказывать было некого.
Его сестрёнка дважды потеряла всю свою семью.
И вот, почти пять лет потребовалось на то, чтобы собрать свой разум в единое целое и научиться жить, не пугая сестру своими внезапными выходками.
И вот теперь он с удовольствием понимал, что добился своего — сестра стала смотреть на него, совсем как в детстве.
Со смесью уважения, восхищения и теплоты.
— Брат, чему ты так ухмыляешься? — вырвала его из размышлений Хедер.
Она подошла по своей привычке неслышно, незаметно — словно кошка. Она всегда любила производить подобное впечатление — внезапно появляться и столь же неожиданно исчезать.
— Старший мальчишка у вождя погиб, что хорошо — иначе пришлось бы тебя за него выдавать замуж, — выдал первую пришедшую на ум отговорку Дагур. — Сама понимаешь: мир между племенами и прочий бред.
— С Хулиганами лучше не ссориться — они сильное и очень злопамятное племя, ты же знаешь.
Сестра была бесконечно права — она, рассудительная и не по годам мудрая, теперь всегда стояла за его спиной и останавливала, одергивала если что.
Дагур с какой-то непонятной горькой радостью понимал, что если с ним что-то случится, то его народ окажется в надежных руках. И не важно, кем была бы в таком случае его сестра — регентом при его малолетнем наследнике или полноправной правительницей острова.
Берсеркам он уже давно внушил, что Хедер была его правой рукой, что её слово, не перечащее его собственным приказам, — было законом для его племени.
Она идеально дополняла взрывной характер своего брата, будучи одновременно невероятно похожа и совершенно не похожа на него. Девушка была с виду мягкой, уступчивой, она бывала порой невероятно упрямой и настойчивой.
Она была как вода — огибала своей дипломатичностью препятствия в виде скверного характера своего брата, и как вода же стачивала все слишком острые углы его поведения.
— Те, кто века выживали, будучи первой целью драконов, и успешно борясь с этими тварями, достойны уважения. Теперь же они носят ещё и славу Убийц Ночной Фурии, — признал Дагур. — Их племя — воины.
— Как и мы.
