Я набираю этот Отчет уже двадцать лет, если не больше. Раньше набирал на машинке, а теперь машинка пылится, посрамленная наукой и техникой.
Потому что верховный невропатолог - это мой отчим. Примерно раз в три-четыре года он принимается писать Отчет, которого больше никто не пишет и никто и никогда, разумеется, не читает. Разобрать, что пишет верховный, крайне трудно. Цифры вот уже двадцать лет одни и те же, но всякий раз исправляются, обдумываются, переводятся в удручающие проценты, не поддаются расшифровке. "Число работы койки в году" кривляется и дразнится. Я прихожу в ярость; дело кончается тем, что верховный машет рукой и велит писать все старое.
Нет бы сразу так и сделать.
Некоторым людям плохо дается святая простота.
Выйти из магазина с проволочной корзиной, если нет авоськи; равнодушно прихватить на ходу креслице из уличного кафе для каких-то своих темных дел - вот это я понимаю. Идти по жизни легко и с присвистом.
Вечерний город радует.
Круглосуточный магазин, на двери - надпись:
"ВНИМАНИЕ! 10.10 ПРОВОДИТСЯ АКЦИЯ! ТОТ, КТО КУПИТ ВОДКУ "ЛАПЛАНДИЯ", ПОЛУЧИТ В ПОДАРОК ВОДКУ "ЛАПЛАНДИЯ"!"
Не отстает и аптека. Пришла туда моя жена, встала в очередь. Впереди:
- А фестал собаке давать можно?
- Ну, видимо, да.
- А от чего фестал?
- Это от тяжести в животе.
- А что такое тяжесть в животе?
Жена:
- Тяжесть в животе - это когда жить не хочется или не можется.
- Дайте мне фестал. У вас тут покупательница нервная.
А вокруг прохаживаются:
- Я люблю в аптеке, здесь столько красивых коробочек!
- Нет, болеть плохо.
У меня были друзья, отношения с которыми не сразу, но быстро свернулись всего после нескольких фраз, которые они выдали то ли сдуру, то ли в минуту неосторожной откровенности. Вообще, не слишком приятный материал, спрячу-ка я его.
Так, в 84-м году прошел слух об убийстве 7-летнего сына секретаря парткома Кировского завода. Рассказывали, будто грабители явились в дом и утопили пацана в ванне с кипятком. Не знаю, насколько это правда, но слух гулял. И, никак не разделяя действия грабителей, я поделился этой историей с моим приятелем, известным антисоветчиком. Тот, к полной моей неожиданности, всецело одобрил деяние. "Но как же", - пробормотал я. "А ты подумал, что этот мальчик кушал? - взвился надо мной приятель. - Во что он одевался?"
И заходил по комнате, набычив голову.
Так и вышло, что мы стали видеться все реже и реже, пока не перестали совсем.
А в другой раз мы, уже с моим приятелем урологом, ехали с работы в больничном автобусе. Заглядевшись на Выборгскую набережную, мой товарищ с неожиданной веселостью толкнул меня: "А вот представляешь? Идет мамаша с коляской, вся из себя. А ты - навстречу. И вдруг, ни с того, ни сего, поравнявшись, откидываешь башку и бьешь ее лбом в лицо. И разводишь руками: прошу прощенья. Как?"
Эту дружбу постигла та же судьба. Наверное, отреагировать следовало сразу, но я-то, нервный патолог, все думал, что мало ли, сдвиг там какой секундный, или еще что, или просто проявлял мягкотелость, не сразу открещивался.
Впрочем, веселости ради можно вспомнить и другой случай, тоже с урологом произошедший. Люди свободных сексуальных взглядов, мы обсуждали рекламные объявления в поганых газетах. Там поминалось мало что всякое лизание, да шебуршение, но еще и "золотой дождь", и даже "каменный", если не путаю. "Знаешь, - сказал я ему, - ты как знаешь, а эти дела не по мне. Совершенное паскудство". "Да, да, - с чувством закивал уролог. Посидел немного и задумчиво произнес: - Хотя..."
В общем, все это похоже на одно открытие, которое я сделал, будучи в гостях у незнакомых людей. Как я туда попал, толком не помню, давно это было. Многокомнатная квартира, мы что-то попивали на кухне, а потом я отправился шляться по комнатам. И в одной из них увидел ребенка-дебила, которого тщательно скрывали. Он сидел среди кубиков и смотрел на бессмысленным взглядом. Я попятился, притворил дверь и сделал вид, что никого не заметил.
Я рассказывал о многих докторах, но об одном почему-то забыл. Между тем, это мой одноклассник. Я знаю, что кое-кто из одноклассников читает все, что я тут пишу, но он не читает. И те, кто могут ему рассказать, тоже не читают. Так что ничего страшного.
Еще в восьмом классе он отличился тем, что написал: "подворудул ветер". Когда же от него потребовали объяснений, оправдывался, говоря, что не знал такого слова, "подворудул", вот и написал его неправильно.
Примерно в те же годы он похвалялся половой связью со своим догом дамского полу: очень, признавался, неплохо, только мешает разница температур.
А узнав об отце Сергии, мрачно заметил, что если из-за каждой бабы рубить себе пальцы, то не хватит ни рук, ни ног. Вообще, литературу не жаловал. Будучи в плохом настроении, сказал, услышав из Батюшкова ("есть наслаждение и в дикости лесов"): "Должно быть, поэзия на хуй нашла".
