Специальную такую красную книжечку, дававшую право быть ездоком. Потому что творилось бессовестное негодяйство: в автобус набивались не только законные пассажиры, честно заслужившие радость в нем быть, но и какие-то не-пришей-к-звезде-рукав отбросы: из детской поликлиники, со станции скорой помощи, наглые работники санатория, да все еще горластые, да с женами, мужьями, детьми и внуками. Сидячих мест не хватало, солидные люди ехали стоя, а этого не разрешалось в таком автобусе, за такие дела автобус арестовывала милиция и запрещала его, если видела, как в нем кто-то стоит, так что все стоячие дополнительно унижались, приседая на корточки, когда проезжали мимо поста ГАИ. Короче говоря, нарыв лопнул, и всем работникам больницы придумали пропуска.
Я долго упирался, пока мне не пригрозили страшными последствиями в виде неезды.
Я нашел маленькую фотографию, в которой мне было именно девятнадцать лет, и принес.
В отделе кадров возмутились:
- Это не вы, это девочка какая-то.
Вспоминается один случай: была у меня соседка, старенькая. Болела разными болезнями, ходила к врачам, потом рассказывала: "И сказал мне ушной: у тебе, Кудряшова, вся перепёнка хрящой затянувши". Или: "Камень обцапал желчный проток, а в кровь пошел белый рубин". Ну, неважно. Я про нее часто писал. Случился у нее сердечный приступ, и отвезли ее в одну из трех на тот момент истребительных больниц. Прислонили в приемном покое к стеночке и оставили часа на два-три. Вернувшись домой, она рассказывала, как потеряла сознание, а народу там было много, и вот она пришла в себя от того, что "соседка-то моя меня толкает локтем и булку в рот сует: на, на".
Зачем человеку с сердечным приступом совать в рот булку?
А потому что булка - это Хорошо. Это Благо. Если ближний попал в беду, ему надо чистосердечно помочь.
Вот сейчас, не знаю, с какого беса, в процессе перевода главы "Социология и смерть", мне вспомнились некоторые сведения о клубе "Оптималист".
В этом клубе путем убеждения отучивают от пьянства, курения и лишнего веса.
Аргументы следующие:
"И вот вы видите, как вся эта водка налита в красивые бутылки, разливается по прекрасным фужерам. И что с того? Вот, представьте себе ведро с серной кислотой. Да будь она ХОТЬ изумрудная, хоть золотыми блестками раскрашена - я туда ногу не суну".
Жила-была одна женщина, и вот она захворала. Захворала не совсем смертельно, но неприятно. Она лежала на постели, кротко улыбалась и говорила, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. И не шевелила. Долго. Счет пошел не на месяцы, а на годы.
И вот к ней, наконец, пригласили серьезного специалиста по таким недугам.
Он пришел и увидел огромную кровать, посередине которой лежала больная, на спине. (Этот специалист, между прочим, рассказывал нам, что всегда, входя в незнакомый дом, смотрит, сколько места в комнате занимает кровать).
В личной беседе с больной он добился немногого. Она умиротворенно глядела в люстру с красивыми висюльками.
Тогда настал черед беседы с родственниками, и здесь дело пошло живее. Выяснилось, что в этой семье произошла страшная трагедия. Муж пациентки изменил ей. И с тех пор она такая. С тех же пор он старается заслужить прощение и снисхождение. Он военный, настоящий полковник.
- А где же, где же спит этот негодяй, это чудовище? - спросил специалист.
- Вот тут, - и ему указали на небольшой жесткий сундучок, накрытый клеенкой. Сундучок приютился в темном углу.
Специалист пошел к выходу. Откуда-то выскочил полковник.
- Ну скажите, - зашептал он, - когда она поправится? когда?
Специалист посмотрел на него и пожал плечами:
- Никогда.
В 1999 году я любил порассуждать о приключениях Буратино. Эта наклонность проявилась после тысячекратного прослушивания диска с песнями из известного кино. Сначала я благосклонно и растроганно смотрел, как мое четырехлетнее сокровище самозабвенно кружится под это дело. Но потом я взвыл.
Дошло до того, что я начал примерять буратиновые роли на сотрудников больницы, в которой тогда еще работал. И вышло славно, все вакансии моментально заполнились. Особенно удался Пьеро. Соответствие было настолько совершенное, что делалось страшно.
Помню, как мы с моим тогдашним товарищем, коллегой С., направляясь к месту трудового упокоения, обсуждали этот вопрос. Я загибал пальцы и называл предполагаемых (а может быть, уже и состоявшихся) исполнителей.
Коллега С. охотно одобрил мой кастинг.
- Ну, а вам, любезный, - вздохнул я и окинул взглядом его высокую, грузную фигуру, облагороженную бородой, - вам уж, вы сами понимаете, обижаться не следует... экстерьер говорит за себя...
Тот отнесся к новому назначению философски.
- Да нет, я что, я не возражаю, - ответил он. - В конце концов, если задуматься, там были личности и пострашнее - папа Карло, допустим...
Я пишу Годовой Отчет верховного невропатолога N-ского района Ленобласти.
Вернее, я набираю на компутере то, что верховный нацарапал своей мало что птичьей, так еще и поврежденной лапой.
