– Всего доброго, – сказал я Наташе, направляясь за шефом к выходу.
– До встречи, ответила она.
Показания суточных опытов нужно было фиксировать через каждые четыре часа. Потом, если это была полночь, можно было сходить домой, немного поспать и снова явиться в лабораторию к четырём часам ночи, а потом – к восьми утра. На самом же деле в такие дни, когда осуществлялись подобные опыты, проводившие их отдыхали на принесённой раскладушке прямо в лаборатории. Ставилась она обычно в углу комнаты, за шкафом с лабораторными склянками, куда не так сильно проникал свет ламп.
На спиртовке можно было приготовить кофе и, сидя у широкого подоконника, неспешно пить ароматный напиток, хрустя солёными сухариками, вслушиваясь в первозданную тишину и любуясь тревожной красотой белой ночи и Белым морем. С его многочисленными, плоскими, изумрудными на сероватом фоне воды островами…
Месяца через два, в одну из таких (отнюдь уже не белых) ночей, в большом, гулком лабораторном корпусе мы с Наташей остались совсем одни, явившись туда к полуночи, чтобы записать очередные замеры суточного опыта.
После того, как промежуточные результаты были внесены в полевые дневники, я предложил ей пойти отдохнуть.
– А если разоспитесь (мы отчего-то никак не могли окончательно перейти на «ты») и вам невмоготу будет подняться к четырём, я сниму показания и своих и ваших опытов, – добавил я, решив после её ухода прикорнуть на раскладушке. Тем более что не только раскладушку, но и будильник я принёс в лабораторию ещё с вечера.
– Вы знаете, Игорь, в последнее время мне отчего-то почти никогда не хочется спать. Точнее, я долго не могу уснуть. Может быть, виною тому стали эти промелькнувшие белые ночи, сбившие мой привычный биологический ритм? Поэтому, если не возражаете, я хотела бы остаться. Могу, кстати, по рецепту моего отца приготовить кофе. Тем более что у меня здесь в шкафу есть и кофейные зёрна, и ручная кофемолка. Надеюсь, вы с нею справитесь. Она у меня такая капризная и подчиняется только сильным рукам. Впрочем, – спохватилась Наташа, – если вы хотите отдохнуть, – взглянула она на угол раскладушки, торчащий из-за шкафа, – я уйду. – И вид у неё в этот миг был такой очаровательно-беспомощный, что ею нельзя было не залюбоваться. И только заноза совести не больно кольнула где-то внутри при рассеянном, впрочем, воспоминании о Маргарите.
– Ой, – всплеснула руками Наташа. – Наверное, это выглядит со стороны так ужасно, то, что я вам предлагаю. В девятнадцатом веке меня бы осудили за это общественным презрением.
– Значит, мы имеем определённые преимущества, живя в последней четверти двадцатого века, – подбодрил я её.
– Возможно, – неопределённо и как-то очень задумчиво ответила она, подойдя к шкафу и доставая оттуда пакет с кофейными зёрнами, небольшую турку и кофемолку с маленьким деревянным выдвижным ящичком, в котором намолотого кофе хватало как раз на две порции.
Когда я начал молоть зёрна, с достаточным усилием производя равномерные круговые движения причудливо изогнутым металлическим рычажком, по комнате распространился чудесный бодрящий запах настоящего кофе. И мне отчего-то припомнились маленькие, уютные, без навязчивого, как в операционной, яркого света и громкой музыки, кафе в Старом городе Таллина. Где мы подолгу любили сиживать за чашечкой кофе с ликёром «Старый Таллин», с очаровательной девушкой Инной Мартоя, естественной блондинкой с бледно-голубыми глазами, умудрившейся перевести на эстонский язык (с его четырнадцатью падежами!) несколько моих, увы, ещё не совершенных, на теперешний мой взгляд, стихотворений. В одном из которых, впрочем, было две неплохих строки, особенно нравящихся эстонцам:
Мне казалось тогда, что у нас с Инной было или вполне могло быть (встречайся мы почаще, а не раз – два раза в год) что-то большее, чем дружба, которой я, впрочем, очень дорожил. Я думаю, что с моей стороны это было состояние некой предвлюблённости… Как об этом, когда любовь ещё не стала ловушкой, хорошо сказано в «Моцарте и Сальери», в «Маленьких трагедиях» Пушкина: «Влюблён не очень, но слегка…» Вот что-то подобное и я испытывал к Инне.
Наташа подожгла спичкой фитиль стеклянной спиртовой горелки, с прилаженной к ней самодельной (из не очень толстой проволоки) подставкой. Всыпав в турку кофе, она залила его водой из-под крана и поставила над синеватым огоньком, который своим пламенем весело и беззаботно облизывал её закопчённое, пузатенькое дно. Фитиль спиртовки горел почти бесшумно, и его спокойное маленькое пламя привораживало к себе взгляд.
Как только вода закипела, Наташа приподняла турку, чтобы кофе не успело сплыть. А затем капнула в неё из пипетки каплю холодной воды, отчего кофе осело, а по комнате распространился его неповторимый, дразнящий аромат.
Наташа разлила кофе по чашкам, добавив в мою маленькую ложечку спирта.
– А себе? – спросил я, указывая головой на колбу со спиртом, которую она ещё не успела убрать в шкаф.
