Если сам Емель промолчит, не подаст заявление в суд, не напишет на Микулая кляузу, можно не вспоминать про эту историю. Леший с нею… Не то чтоб Микулай решил простить Емелю все обиды, нет. Он вдруг подумал, что оба они уже немолодые и теперь поздновато сводить давние счеты. Озлобишь Емеля — он затеет новую пакость и не успокоится, пока не отомстит. Будет канитель тянуться без конца… Зачем она?
Жизнь сама сведет счеты.
Емель не подал на Микулая в суд, не писал кляуз. Ходил какой-то притихший. Раньше напрашивался ко всем знакомым на праздники, бывал там говорлив и хвастлив; теперь же почти не показывался в гостях. А когда и показывался, то сидел смирно. Даже когда бутылки красовались на столе…
А Микулай с ним больше не разговаривал. И не встречался. В деревне, когда живешь бок о бок, вроде бы невозможно не встречаться. Это не город, в котором легко затеряться. Но зато в деревне издалека увидишь, кто навстречу идет, и тогда можно свернуть с дороги и разминуться.
Микулай к старости сделался дальнозорким; ему ничего не стоило разглядеть Емеля за километр. И ничего не стоило с дороги свернуть.
Шли годы, а двое людей, живших рядом, ни разу не встречались с глазу на глаз.
И вдруг — встретились.
— Откуда ты, с ружьем-то? — первым спросил Емель.
— За лошадьми ходил, — ответил Микулай.
Перед его глазами все еще светилось мокрое овсяное поле, и он чувствовал, как елочки с задранными лапами покалывают ему лицо, и он слышал запах раздавленных овсяных метелок — полузабытый, детский запах теплого толокна…
Оттого он и столкнулся с Емелем. Не заметил его, задумавшись.
— Оделся так, будто ночевал в лесу. Ночевал, а?
— Утро холодное было, — сказал Микулай. — Мерзну.
— А я силки хочу посмотреть. Может, что и попалось… Если попалось, занести тебе парочку рябчиков? А?..
Микулай впервые за многие годы встретился взглядом с Емелем.
Щурясь, помаргивая, смотрел на Микулая ссутулившийся неопрятный старик — с истончившейся реденькой сединой на висках, с дряблыми щеками, оплывшими книзу, как собачьи брылья, с гнилыми зубами, вкривь и вкось сидящими в запавшем рту.
Глаза у старика слезились.
— Не надо, — мягко, стараясь не обидеть его, сказал Микулай. — Знаешь поверье: из чужого силка возьмешь, так в свой ничего не попадется.
— Я ведь по-доброму, Микулай.
— Понимаю. Только пока не надо.
— Ну, хорошо, я в другой раз занесу, — сказал Емель. — Как-нибудь в другой раз, а?..
Он уходил по склизкой, глинистой дороге к лесу, сгорбленный, жалкий, неуверенно семеня ногами и отставляя локти, чтоб удержать равновесие. И что-то перевернулось в душе Микулая…
А назавтра поплыли, закрутились над осенней землей белые мухи; они вились и на второй день, и на третий. Но земля еще не растратила последнего тепла, и опускавшийся на нее снег незаметно таял, и трава по-прежнему зеленела, только наливались водой дороги. Микулай приводил лошадей на овсяное поле и караулил их ночами.
Медведица с медвежатами приходила дважды, погожими утрами.
А потом пригнали на поле коров, и через неделю оно стало как вспаханное.
Еще через несколько дней Микулай проснулся от завывания ветра; в печи свистело и вздыхало, постреливали бревенчатые стены. За окном, в скудном свете фонаря, будто рваную простыню трясли: уже не мухи ленивые кружились, а быстро неслась колючая снежная крупа, секла оконные стекла, шуршала по стенам, полоскалась на обрезе крыши…
Этот снег больше не растаял. Лег на всю зиму.
Светло и безмолвно стало в лесах — будто в прибранном после праздника доме. Может быть, на кого-то предзимний лес нагоняет уныние, но только не на охотника, если он настоящий охотник.