Говорят, что самое сладкое на свете — сон. Что ж, это верно, без сна не проживешь. Однако есть у человека и другие, не менее сладкие часы — выйти по первому снегу в лес, в его неожиданно просветленные, сделавшиеся глубокими и объемными пространства; слушать его безмолвие, такое полное, что обернешься и проводишь взглядом комочек снега, соскользнувший с ветки, а если идешь с собакой, то слышишь ее нарыск, ее прыжки через поваленные деревья, и, когда она залает, ее голос раздастся как певучий колокол; видеть на нетронутой белизне следы и читать их, словно полученное письмо, радуясь своему знанию и догадливости, — вон чешуйки с белыми носиками обронены под елью, значит, белка кормилась недавно, а вон настриг мерзлую хвою одинокий глухарь, а вон протянулась посорка от дерева к дереву, это куница за кем-то гналась и ее коготки сдирали шелуху с веток… Тишина окружает тебя, обостряются зрение и слух, отлетают ненужные сейчас мысли и заботы. А потом внезапно — как всегда внезапно! — заметишь будущую добычу: колонка, белку или куницу — и руки вскинут ружье, ударит выстрел. Переворачиваясь, мягко свалится в снег твоя добыча, ты ее поднимешь, еще теплую, обвисающую на пальцах, а собака прыгает вокруг тебя, она довольна и тобою, и удачным выстрелом, а тебе на мгновение станет жалко, что выстрел уже ударил и все кончилось… Но это чувство возникнет лишь на мгновение, а затем лес поведет тебя дальше, и ты пойдешь от поляны к поляне, поднимаясь на угоры, спускаясь в лощины и овраги; соскользнет с ветки невесомый клочок снега, и ты опять обернешься и вздрогнешь, потому что, сколько бы ты ни прошел, зрение и слух у тебя не устанут, не притупятся.
Нет, не нагоняет уныния предзимний лес, если ты охотник. Микулай ждал снега нетерпеливо; еще таяли на теплой земле белые мухи, а его уже тянуло в лес, дотерпеть не мог. Неделю назад пошел бродить по слякоти, по сырости — просто чтоб охватило предчувствие близкой охоты.
Шел он с собакой; в редколесье, у сортовой наезженной дороги, собака нырнула в кусты и запела, залилась: «Ай-яй-яй-яй!» Микулай тотчас догадался, кого она гонит.
Он подошел к кустам. В грязи, заполняясь стылой водой, виднелись знакомые отпечатки следов. Куст рябины был согнут, с надломленных веток оборваны ягоды. Медведи только что ели рябину. Осенью, перед тем как залечь в берлогу, медведи всегда едят рябину — она прочищает желудок.
Лай собаки все отдалялся, уплывал за ельники, к Большому озеру. Километра на три простерлось это озеро, полукругом охватывая лес. Оно было когда-то руслом Вычегды, а потом река изменила путь, ушла из леса, но на память оставила голубое полукружье.
Медведица с медвежатами не станет плыть через озеро. Скорей всего, она пробежит берегом и опять выскочит на дорогу — вон там, в лощине… Микулай машинально потрогал топор за поясом и начал спускаться по топкой колее.
Лай собаки, кажется, стал громче. Да, он приближался — медведи бежали берегом озера. И они выскочили на дорогу в том месте, где предполагал их увидеть Микулай, выскочили бесшумно и пошли махать вверх по дороге, блестевшей от луж. Еще секунда, и медведица заметила Микулая; ее прыжки стали неуверенными, она остановилась. Медвежата обогнали ее, но оглянулись и тоже встали.
Перед медведицей был голоухий с ружьем, и сзади настигала собака, и чем ближе слышался ее лай, тем яростней и злее он был. Маленькие глаза медведицы сверкнули затравленно. Этот с ружьем вызывал в ней больший страх, нежели собака; вот он стоит на дороге, не позволяя убежать и увести от опасности медвежат. Если сделать новую петлю по берегу озера, он снова встретит на дороге. Он же слышит собаку. Он хитер.
И медведица, вся наливаясь силой, пошла вперед, примериваясь, откуда ловчее прыгнуть.
— Я не трону, — тихо сказал Микулай.
Пятясь, он сошел с дороги, спиной раздвигая кусты. Только на всякий случай поднял ружье. И вновь растерянными стали движения медведицы, она не понимала, почему он спрятался в кустах. Может быть, для засады?
— Не трону, не трону… — повторил Микулай.
Медведица пробежала по дороге, прижимаясь к противоположной обочине, и когда миновала самое страшное место, напротив голоухого, то повернулась, подзывая медвежат, и они, будто обо всем догадавшись, стремительно проскочили опасный участок дороги. Уши у них были прижаты, а шерсть была мокрая, и они казались очень худыми.
Вылетела на дорогу собака; наверное, опешила от близости медведей и оттого, что хозяин стоит рядом и не стреляет; потом кинулась вдогон.
— Шыть! — крикнул ей Микулай.
Собака осела, скользя по грязи лапами. Воротник у нее стоял дыбом, пасть была оскалена, сморщенный нос дрожал и дергался. Микулай хотел погладить ее, чтоб успокоилась, протянул руку — отпрянув, собака яростно цапнула за пальцы…
Он не ударил собаку. Он сам был виноват — держал ружье поднятым, собака ждала выстрела и обманулась. А раз выстрела нет, собака должна преследовать зверей дальше. Ей ведь не объяснишь, что Микулай вообще не станет стрелять.