Дни стали солнечнее, теплее, и зверя потянуло назад, в родную степь. В тихое ядреное утро, когда небо только-только стало тлеть узкой полоской, красный лис двинулся в путь знакомыми местами. Долго, с настойчивой осторожностью, обходил он заветные тальники, но не остался в них, а ушел на поле. Заметив следы, люди могли вновь организовать облавную охоту, понять его хитрости.
Длинный, до яркого неба, ряд соломенных куч, придавленных снегом, глубоко сидел в затвердевших сугробах, и лис долго рылся под ними, вылавливая рыжих и серых мышей. Одна кучка, удобно уложенная копнителем, легко расслаивалась и была рыхловатой, сухой. Лис сунулся в нее и нашел это место очень удобным для лёжки. Он повернулся мордой к краю кучки, чтобы видеть и слышать, что делается в немой степи, и залег. Далеко плавился в накатившемся на степь солнце синеющий снег, играл в пространстве зыбкий воздух, и, кроме него, никто и ничто не двигалось вокруг, и никакая пичуга не нарушала трепетной этой тишины, ни полетом, ни голосом.
С этого дня лис перестал делать далекие переходы, интересоваться ивняками, межевыми отвалами, полынными плешинами среди солонцов и даже на родной курган не сбегал. Вся его жизнь сосредоточилась в квадрате одного поля с тремя рядами соломенных куч.
Но дальше – больше что-то беспокоило зверя, тянуло в даль дальнюю, в неизвестные места, к соплеменникам, и лис подолгу стал сидеть у своей кучки и до слёз в глазах вглядываться в необъятное заснеженное пространство.
Этот крик, далекий, едва уловимый, смахивающий на вой, красный лис услышал в самой середине чистой, прозрачной от снега и небесного излучения ночи и вскочил упруго и резко. Сладко и тревожно забилось звериное сердце, когда он во второй раз уловил легкое отрывистое тявканье с подвыванием. Нечто волнующее, теплое заполнило лиса и вырвалось наружу резким хрипловатым лаем. Пропала вся его осторожность. Ослепленный неудержимым порывом, ошалевший от каких-то новых, испепеляющих чувств, бежал зверь по снегу прямо на долетающие из глубокого пространства звуки. Музыкой непреодолимой силы звучала для лиса призывная песня самки, и никто не остановил бы его в безумном порыве стремительного бега. Разве что смерть.
Но сумрачная ночная степь была пустой, гулкой, как хрупкий стеклянный сосуд огромных размеров, и все в ней пело голосом тоскующей лисицы, тоненько, с переливами, и ни единого постороннего звука, мешающего тому пению, не проявлялось, даже писк егозивших под снегом мышей, легко улавливаемый лисом, не влиял на это.
Долго бежал красный лис, издавая ответные призывы, и почти выдохся и выбился из сил, когда увидел и учуял самку. Встреча их хотя и была осторожной, лисьей, но по-звериному радостной и желанной.
Трактор мял гусеницами плотный, смерзшийся снег, оставляя за собой две глубокие борозды. Зацепленный за трос телок, пропавший ночью по недогляду дежурной доярки, волочился между ними, скользя поверху и теряя шерстинки, срезанные льдистым снегом, как наждаком, кровяня след.
– Чего зря тащить в такую даль! – ворчал Рыжий. – Бросили бы на скотомогильнике, как полагается, и всё. Все равно в степи пусто.
– Ничего, не на себе! – успокаивал его Сутулый. – Проверим на всякий случай. Вдруг какая проходная лисичка навернет или корсак[77].
– Навернет инспекция! – Рыжий усмехнулся. – Да еще и заловит. Охота до первого марта, а сейчас уже середина.
Солнце неистово било в переднее стекло кабины, играло зайчиками на снегу. Трактор трясся от вибраций, покачивался.
– А я буду на лошади утрами выбегать по озерной дороге и в бинокль глядеть. Никаких следов не оставлю. Это и зверя не отпугнет, если какой появится, и твоя инспекция не будет ломать голову.
– Ну а если зверь в капкан сядет? – Рыжий потянул рычаги, выправляя ход трактора.
– В бинокль все равно увижу. Капкан тяжелый, хороший след даст. – Сутулый похлопал тракториста по плечу. – Тогда мы с тобой по этому следу и прокатимся.
– Застынут твои капканы. Днем вон как греет, а ночью морозец жмет.
– Пленкой накрою, чтобы влага не попадала под дужки, и пусть стоят.
– Какая-нибудь ворона спустит.
Сутулый вглядывался в снежное поле, выбирая подходящее место для приманки.
– Ворон еще нет, а сороки не спустят: легкие. Хорек какой или горностай тоже не продавят пружины.
– А если буран?
– Большого теперь уже не должно быть, а маленький – не помеха.
– Злыдень ты! – не сдавался Рыжий. – В степи шаром покати, а ты все кого-то ловишь.
– Думаю, что тот лис вернется. Прижали мы его тогда не по-умному, отпугнули. А сейчас гон у них, ходят без особой осторожности, смело.
Рыжий махнул рукой.
– Того лиса, поди, давно ободрали и шапку из шкуры сшили.
– Может, и так, а может, и нет. Пусть капканы постоят, пить-есть не просят…
Медленно, но настойчиво солнце плавило снег. Он твердел, схватывался по ночам коркой, и даже крепкие лапы красного лиса не могли его разрыхлить. И хотя звери охотились вместе, их усилия реже и реже приносили желанную добычу.
