И в то же время это был их всего лишь второй раз, во время которого магия не участвовала в происходящем. Их поцелуи были просто поцелуями, прикосновения будили земное желание — но и только. Все волшебство отступило, словно вместе с одеждой они сбросили с себя магические оболочки. Зоя закрыла глаза, чувствуя, как ее словно уносит прибой, ее сознание растворяется, а запах барбарисок из-под уха Айкена такой ностальгически-родной, как в минувшем мае… Ее руки не царапали, только безвольно лежали на его мокрой спине, обездвиженные вопящим счастьем. Когда магия растворилась в комнате, не трогая любовников, они оба вдруг словно впервые ощутили себя наедине друг с другом, даже несмотря на то, что в соседней комнате копошился Хэвен.
Вивиана и Ретт отправились в Лондон. Вещей у них практически не осталось (в спешке, ожидая нападения червя, они успели собрать немногое), так что молодые люди путешествовали налегке. Уолтерс уехал к Марте, невзирая на то, что муж той еще не успел предпринять очередное дальнее путешествие. Впоследствии, подъезжая к Лондону, молодые люди получили от Рэндалла телеграмму: он и леди Кларисса также намеревались двинуться в столицу.
— Кажется, Уолтерс наконец нашел свое счастье, — усмехнулся Ретт. Но Вивиана смотрела в окно почтовой кареты, безучастная и к его словам, и к любым новостям, не касавшимся ее мужа.
Однако в глубине души, на самом деле, и она, и мистер Кинг знали, что уже слишком поздно.
В апартаментах, которые молодые Куперы занимали в Лондоне, как раз было несколько свободных комнат, способных вместить двух гостей, однако одну из них уже отвели мистеру Тауэру, так что Вивиане пришлось послать Уолтерсу ответную телеграмму, сообщающую, что он, к большому (или не очень, на самом-то деле) сожалению не может быть принят в их скромной обители.
— А Вы можете занять вторую комнату, Ретт, — произнесла Вивиана, объяснявшая спутнику планировку и степень обжитости дома, когда они вошли в прихожую. Молодая миссис Купер сняла шляпку и кое-как поправила прическу: обгоревшие пряди никак не желали укладываться и оставаться в приличном виде, самые короткие потемневшие волоски торчали, как солома. Но, возможно, в последний раз перед мужем она хотела предстать аккуратной.
— Мне подняться с Вами?
— Как хотите, — Вивиана уже ступила на лестницу. — Чемоданы возьмет слуга.
Они поднялись бок о бок, напряженно глядя на дверь на втором этаже, уже подозревая, что за ней скрывается. Вивиана глубоко вдохнула, как перед погружением, и замерла, Ретт толкнул створки двери. Безжалостный луч солнца высветил в центре гостиной то, что они боялись увидеть… Невозможно, в первое мгновение подумала Вивиана, с трудом понимая, что видит: своего мертвого мужа, лежащего на столе и уже одетого для погребения. И мозг тут же шепнул: неизбежно.
Девушка медленно подошла к Эдмунду, приложила руку к его холодной щеке, уже глотая первые слезы. Какая умиротворенность, какое небывалое достоинство осталось в этом лице! Смерть отняла дыхание, но не благородство мистера Купера.
— Мы позаботились о нем, мадам, — сказала от двери служанка, но Вивиана не слышала, поглощенная своим горем. — Мистер Тауэр помог нам немного… уладить дела с коронером.
Вивиана уткнулась в плечо подошедшего сзади Ретта и разрыдалась.
После же Вивиана почти не плакала: она все время находилась на людях, занималась делами, а к вечеру была уже так опустошена, что падала на кровать и засыпала, порой одетая. Не сказать, чтобы подобное времяпровождение шло ей на пользу, боль внутри копилась, и Ретт, как никто другой, видел это. Несмотря на то, что Уолтерс приехал в Лондон и наносил ежедневные визиты, Рэндалл не проявлял ни малейшего уважения к новому печальному положению Вивианы: все так же пил, порой уже являлся в неподобающем виде, шутил, приглашал мистера Тауэра (и даже слуг!) составить ему партию в карты… Но выгнать его никто не мог: единственная, кто имел на это право — мадам Купер — словно и не замечала, что в доме есть кто-то лишний.
Мистер Тауэр же, несмотря на то, что нашел в себе силы посетить погребальную службу по зятю, на кладбище почувствовал себя дурно, и с того дня уже не поправлялся. Ему вновь становилось хуже и хуже. И Вивиана билась над этой загадкой, не зная, почему же оказалась не права: ведь, согласно преданию, должен был умереть только один… Тот, кто владеет Ламтон-Холлом. И если уж банши напророчила им две смерти, то неужто же это будет не она, Вивиана, потерявшая всякую волю к жизни и, сказать по правде, желание ее продолжать?!
"Неужели вслед за мужем я потеряю и отца?" — мысленно повторяла она чуть ли не каждую минуту, в то же время стараясь не показать своих чувств никому: ни друзьям, ни слугам. Это плохо сказывалось на здоровье самой Вивианы, она осунулась, стала нервной и нетерпеливой, хоть изо всех сил и пыталась выглядеть деловой и собранной.
