Как такое могло произойти, ведь я же не видел, как она шевельнулась. Жервез неуверенно стрельнул взглядом в мою сторону, словно ища поддержки, но я был не тем, кто смог бы его приободрить. Я предпочитал оставаться сторонним наблюдателем, а не жертвой. Кровь из пореза струилась у меня по щеке. Только сейчас я заметил, что соленые, с привкусом железа капли касаются моих губ, обжигают кончик языка. Еще не хватало мне пробовать собственную кровь или соблазнять ее видом моих духов. Я поспешно отер щеку ладонью, и на пальцах остался густой красный след. Интересно, мне только показалось, или при виде крови разноцветные камни в короне на голове скульптуры вспыхнули еще ярче. Такого многоцветья не встретишь ни в лавке ювелира, ни в калейдоскопе, ни в сокровищнице дракона. Последнее сравнение возникло в голове спонтанно, только спустя миг я вздрогнул, поняв, что снова вспоминаю об Эдвине. Ну, почему я все время должен думать о нем?
Лучше думать о чем-то другом. Зачем Жервез просил прощения у неодушевленного изваяния? Ведь не мог же он поверить в то, что перед ним действительно предмет поклонения, какая-нибудь древняя богиня, чье могущество и поныне остается в ее изображениях? Его изумленный крик вывел меня из раздумья. Жервез отдернул руку от короны и дул на пальцы так, будто они были обожжены. Кажется, на его коже, действительно, вздувались волдыри от ожогов. Я устремился к нему, но тут вытянутая вперед бледная рука на самом деле шевельнулась. Твердокаменная ладонь потянусь к обнаженной, не защищенной даже шарфом шее паренька, пальцы ловко ухватили его за горло и слегка сдавили, но этого прикосновения было достаточно, чтобы задушить. Я заметил страх в глазах Жервеза, услышал тихий хрип, вырвавшийся у него. Он задыхался и не верил в происходящее. Если бы еще на него напало живое существа, а не творение из мрамора. Мрамор в форме человеческой ладони все сильнее сдавливал ему шею, и самым ужасным было то, что все это время лик статуи оставался прекрасным, на нем застыло все-то же выражение умиления, мечтательности и какого-то тихого восторга. Только миг спустя мраморные губы сложились в усмешку и прошептали что-то, но что я не расслышал или, вернее, не понял. Я не знал того языка, на котором она говорила.
Гораздо важнее сейчас было другое, статуя все-таки отпустила Жервеза. Ее пальцы разжались и полумертвый, запуганный парень упал возле постамента. Он не успел даже шевельнуться, а какой-то ловкий, мохнатый зверек вынырнул из-за пьедестала, запрыгнул ему на живот, быстро-быстро, так что за всеми движениями ловких лапок невозможно было даже уследить, обшарил карманы и, вытащив что-то блестящее, мигом прыгнул в кусты.
Я кинулся, чтобы помочь Жервезу, но прежде просительно посмотрел на статую. Ведь не убьет же она нас обоих. Она все еще было мраморной и почти неподвижной, но рука, только что душившая моего спутника, медленно ожила, как будто оттаяла, сбросив с себя корку белизны. Живые пальцы шевельнулись на мраморной кисти, и на них ослепительно блеснул тонкий обруч золотого кольца. Затем медленно избавилось от мраморной оболочки кружево платья, тонкое и затейливое, как морозный узор. Потом локоны, плечи, голова, и вот уже Роза грациозно оперлась о руку кого-то, внезапно вынырнувшего из тьмы, и шагнула вниз с пьедестала, а длинный атласный шлейф, вытканный тем же затейливым узором, скользнул за ней, как роскошный хвост.
И снова я удивился, как ей только не холодно в такой мороз, почему стужа не обжигает ее обнаженные плечи. Неужели в своем стремлении к власти над всей волшебной расой она добилась такого бесчувствия, что не ощущает ни холода, ни жары, ни малейшего дуновения ветерка на своей идеальной гладкой коже. Что уж там говорить о сердце. В нем, наверное, не осталось никаких чувств, способных причинить боль или вызвать жалость. А вот у меня внутри все сжимало и покалывало от щемящей боли каждый раз, когда я видел ее.
— А ты разве никогда не хотел забыть о всех чувствах, которые причиняют человеку неудобство или боль? — Роза чуть склонила голову набок и внимательно посмотрела на меня.
— Не чувствовать ничего плохого! — зачарованно повторила она, будто силилась соблазнить меня этим обещанием. — Разве это не прекрасно?
— Я так не считаю, — нашел в себе силы возразить я. — Да, и зачем все это…
— Затем… — она запнулась, наверное, решив, что действие докажет ее правдивость лучше любых слов, вытянула вперед руку, и, откуда ни возьмись, в ней появился кинжал. Казалось, что Роза извлекла сверкающее лезвие из самого воздуха.
Она протянула ко мне запястье, словно желая сказать «смотри», но прежде, чем я успел глянуть на прозрачную кожицу и тонкие просвечивающие вены, как она с силой провела по ним лезвием и при этом не сморщилась от боли, а только улыбнулась.
