— Кажется, я уже видел ее где-то, — заворожено прошептал он, не отводя глаз от статуи. Его слова должны были в миг развеять колдовство, а вместо этого лишь усилили ауру таинственности.
Вот оно воплощение изящества и величия. Я смотрел на статую, которая так грациозно расположилась прямо у нас на пути и, казалось, стоит как раз на своем месте, поскольку все, что нас окружает, принадлежит ей, этой мраморной королеве в сияющем венце.
— Ты когда-нибудь видел нечто подобное? — Жервез, действительно, был восхищен и заворожен, но вот только, что его прельщало больше: изваяние или венец на нем?
Конечно, я видел много подобного и прежде, но говорить об этом не стал. Случай казался мне не подходящим. К тому же, я — то, в отличие от спутника, понимал, что статуя все видит и слышит, и раз здесь стоит она, значит, где-то рядом притаились и другие, незримые наблюдатели.
— Пойдем отсюда поскорее, — я хотел потянуть Жервеза прочь, но он начал усиленно сопротивляться.
— Ты только посмотри на корону, — восторженно прошептал он. — Где это видано, чтобы статуи украшали настоящими драгоценностями.
— Может, это только позолота, которая издалека выглядит, как венец, — попытался я охладить его пыл, но Жервез не поверил.
— Я же вижу, что она украшена жемчугом, сапфирами и даже крупным рубином.
— И что с того? — устало осведомился я.
— Да, то, что скульптура, чья бы она ни была, стоит здесь одна, без присмотра, — объяснил он мне, как дураку.
— А, что если охранники рядом, но прячутся в тени? Что, если это священный предмет, какой-нибудь предмет культа? Что, если нечисть тоже поклоняется идолу здесь, в лесу, а не на виду у всех?
— Думаешь, мы забрели так далеко, в другой мир? — усмехнулся он.
— Думаю, что в такой трущобе не оставили бы ничего такого ценного, если бы на этом не лежало проклятие.
— Ты нарочно меня пугаешь? — он презрительно посмотрел на меня и зашагал вперед. Как я мог объяснить этому дураку, что всего лишь пытаюсь спасти его от неминуемой беды.
— Ты же сам недавно говорил, что не примешь подарков от дьявола, а теперь даже пытаешься сам его обокрасть, — попытался урезонить я Жервеза.
— Брось, — на ходу отмахнулся он. — Это не дьявол, а всего лишь статуя.
— Как же ты ошибаешься, — я пошел за ним, хоть мне и не хотелось приближаться к скульптуре, белой, стройной и прекрасной. Ведь я знал, что пустые, с виду незрячие глаза, на самом деле, отлично нас видят, а недвижимые губы вот-вот могут изогнуться в коварной, но очаровательной улыбке. На мраморном лице я видел ту же возвышенность и умиление, что и на лицах других статуй, но этот бледный лик всегда казался мне особенным именно потому, что он мог ожить в любой момент. Гладкий лоб, озаренный сиянием короны, все еще не нахмурился, уста ничего не произнесли, но я ждал, что это вот-вот случится, и внутренне содрогался.
Как же беспечен и недальновиден был Жервез. Он не замечал, что зло перед ним в одном из своих прекраснейших воплощений. То, чего он так сильно боялся, теперь стояло перед ним, и он сам шел навстречу своему страху, даже не замечая этого.
— Одумайся, — сказал я в последний раз, но он даже меня не слушал, а вот скульптура, грациозно застывшая прямо под мирно кружащимися над ней снежинками и лунным светом, я был уверен, слышала все и, казалось, едва усмехалась уголками губ.
Мне даже казалось, что ее пустые глаза устремлены в мою сторону. Казалось, что вот-вот тишину прорежет ее смех, коварный, звонкий и пронзительный. Смех, который давно уже звучал для меня, как колокол, предвещающий несчастье.
Я почувствовал, что не могу дальше идти, и остановился. Ноги отказывались нести меня вперед, а я ведь должен был что-то сделать, предупредить Жервеза, остановить его, но язык не слушался. Я не мог выдавить ни звука, только стоял и наблюдал.
Дышать стало тяжело, но не оттого, что я запыхался во время бега, будто чья-то каменная рука сдавило мне горло.
Два последних шага Жервез сделал неуверенно. Его совесть молчала. Он вовсе не чувствовал себя грабителем или вором, только хотел забрать то, что, по его мнению, здесь было никому ненужным и бесполезным. Мелкие каменья в короне переливались всеми цветами радуги, а золотая оправа сияла так ослепительно, что, казалось, в этом венце заключена и сама радуга, и все звезды, и весь солнечный свет. А рубин в центре казался капелькой крови. Жервез, наверное, тоже об этом подумал и задержался, его потянувшаяся вверх рука застыла на полпути. Он что-то прошептал, и, хотя на таком расстоянии, я не мог слышать каждое слово, я все же угадал по его губам:
— Ты не можешь быть живой!
Тень от статуи накрыла его голову, лоб, лицо и вмиг затмила лунное сияние.
— Прости меня, — прошептал Жервез, а потом уже увереннее потянулся к короне, но уже в следующий миг отпрянул. Мраморная рука статуи коснулась его головы.
