— От чего? От смерти? От вечного сна? — вызывающе спросила она и тут же поспешно добавила. — Только не подумай, что я злюсь.
— Так, значит, мир? — я протянул ей руку для пожатия.
— Мир, — кивнула она несколько озадаченная тем, что я предлагаю ей всего лишь пожатие рук, а не поцелуй. Наши пальцы переплелись всего на миг. Казалось, что скользкие тонкие пальчики Флер готовы вцепиться, как ножки осьминога, в мою руку и не отпустить уже никогда. Не таким цепким бывает пожатие друзей.
Я отстранился первым и посмотрел на девушку издали. Ее волосы тоже казались паутиной, из которой не выпутаться, слишком длинные, густые и сияющие, они, как плащаница, укрывали ее хрупкое тело. В ее хрупкости было что-то трогательное и обманчивое.
— Так ты дашь мне свой плащ? — снова потребовала Флер.
Я развязал золотистые тесемки, снял тяжелую бархатную накидку и протянул ей.
— Возьми!
— Нет, лучше ты сам накинь мне на плечи, — Флер повернулась ко мне спиной, приподняла волосы над шеей и стала ждать, пока роскошный, искусно расшитый сложными узорами плащ окажется на ее плечах. Он мог бы упасть на них и без помощи моих рук, но я сделал так, как она хотела, накинул его поверх ее платья и успел заметить, шнурок позади корсажа порван, приоткрыт кусочек спины, а на нем тянется по бледной коже глубокий, загноившийся порез. Как долго у нее эта рана? Обычно царапины либо заживают сразу, либо воспалительный процесс уже не прекращается сам собой. Мне почудилось, что от раны исходит неприятный трупный запах. Все, хватит фантазировать. Флер — не труп. Она живая, и не надо искать какого-либо подвоха в ее внезапном воскрешении. Она больше не умрет. Просто я сам оказался слишком опрометчив и принял живую девушку за труп. И не имела больше никакого значения пометка на ее ладони. Флер должна жить. Ради меня…
— Хочешь, я исцелю ту рану на твоей спине? — чистосердечно предложил я, подумав, что порез, наверное, причиняет ей большое неудобство и боль.
— Какую рану? — Флер завязала шнурки плаща у себя под горлом и недоуменно посмотрела на меня.
— Ну… порез, чуть повыше лопатки. Я думал, ты о нем знаешь…
— Там нет никакого пореза, — возразила она. — Тебе показалось.
— Разве ты не ощущаешь боли, когда шнуруешь корсет или сейчас?
— Я ничего не чувствую, — тут же сказала она и добавила, чтобы подчеркнуть. — Ничего.
Она гладила рукой мягкую бархатную ткань, вертелась на месте и смотрела, как вспыхивают колдовские знаки на полах плаща, вышитые блестящими нитями.
— Чудесная вещь! Спасибо!
Знала ли она, что благодарности в ее глазах заслужил не кто-то, а дракон. Не часто меня за что-то благодарят. Правда, на этот раз я совсем не рассчитывал на «спасибо». Зато теперь я точно знал, что просить плащ назад будет бесполезно. Ну и ладно. Не в тряпках счастье. В замке у меня и так их излишек. К тому же, Флер эта вещь к лицу, куда больше, чем мне.
— А ты не помнишь, что случилось с тобой до того, как ты очнулась здесь? — осторожно стал допытываться я. — Ты была дома? К тебе заходил кто-нибудь? Может, кто-то посторонний настойчиво стучался в твою дверь?
— Не знаю, — протянула Флер и недовольно поморщилась. Обновка, явно, интересовала ее сейчас куда больше, чем мои расспросы. — А почему ты спрашиваешь?
— Да, так, — я пожал плечами, будто был не в силах это объяснить. Да и разве мог я сказать ей о том, в каком затруднительном положении оказался, когда раскрыл шкаф и обнаружил там ее бездыханное тело. Флер вряд ли была бы рада услышать все это от меня. К тому же, мне совсем не хотелось говорить ей о моем весьма оригинальном способе вернуть кого-то к жизни. Разве можно открывать душу перед этой взбалмошной хорошенькой девочкой. Как я могу рассказать кому-то, пусть даже ей, о своем таинстве, о своем преступлении и о той, другой умершей, которая встала с этого стола незадолго до того, как я принес в лабораторию Флер.
— Ты волнуешься обо мне? О том, как я провожу время и с кем? — заинтересовалась она.
— Я не это имел в виду, — Флер удалось меня смутить, и, если бы я был человеком, то, наверное, сейчас ощутил бы, как вспыхнут щеки. Хорошо, что румянец не мог меня выдать. Кожа оставалась белой, сердцебиение не усиливалось. Меня можно было назвать даже бесчувственным, хотя на самом деле я готов был провалиться сквозь землю, лишь бы только не чувствовать себя застигнутым врасплох. Как Флер могла думать обо мне так восторженно и одновременно так плохо? За кого она меня принимает? За дворянина, которому скучно ухаживать всего за одной дамой.
— У тебя живет птица? — Флер заметила сову. — Каково ей в таком унылом месте?
— Это сова, — я был рад сменить тему. — Только ее я подарить не могу ни тебе, ни кому-то другому. За ней нужен особый уход, — поспешно добавил я, потому что отдавать еще и клетку с питомицей мне совсем не хотелось. — Новому хозяину она может доставить множество хлопот.
