Жаль только, что леди не поспешила взять букет или хотя бы вежливо улыбнуться. Она заметила, что Анри ею восхищен, но поприветствовать его не спешила. Орисса, по-прежнему, прятала руки за спиной, злобно смотрела на меня, будто на предателя, которого ей хотелось бы исправить к лучшему самыми жестокими методами и, кажется, еще больше ей хотелось обругать самого Анри, велеть ему выброситься назад в окно, откуда он и пришел, а фиалки швырнуть ему вслед.
Вокруг стояла такая тишина, что можно было, наверное, проследить падение пылинки. Мои подданные, если они и прятались где-то поблизости, притихли и затаились.
Не зная, куда деть букет, Анри осторожно положил его на крышку клавесина прямо возле Ориссы. Он, как мог, старался произвести на девушку впечатление, но желаемого эффекта так и не добился.
— Почему он стоит здесь, как столб? — обращаясь ко мне, прошипела Орисса. Она ничуть не стеснялась присутствием третьего лица, о котором говорит. — Это ведь не его дом, а наш.
Анри с немым вопросом взглянул на меня. Неудачливый ухажер не понимал, что он сделал не так, уж не нужно ли ему поклониться или как-то еще засвидетельствовать почтение?
— Будь полюбезнее! — тихо шепнул я и тоже спрятал руки за спиной, чтобы Анри было не так заметно, что это я одним мысленным усилием подтолкнул Ориссу чуть вперед. Зато сама девушка отчетливо ощутила толчок и еще больше обозлилась.
— Не можешь же ты оказаться таким предателем? — она обернулась ко мне с недоверием и чуть заметным испугом. — Что произошло? Кто сумел так изменить тебя всего за несколько дней?
— Ты в чем-то виноват? — Анри уловил обрывки нашего разговора и насторожился.
— Я вечно во всем виноват, — со злостью выпалил я. — Стоит только где-то произойти чему-то плохому, и люди тут же начинают винить во всем дьявола, то есть меня. Случись, где пожар, пусть всего лишь из-за неосторожности ленивцев, и они тотчас с рвением бросают проклятия и угрозы в адрес дракона. Во всех своих грехах человечество почему-то обвиняет меня. А также тебя, Анри за тот хаос, который ты сотворил под землей и близ своих тайных лазов на поверхности. Не надоело ли нам двоим вечно играть роль козла отпущения?
Ярость внутри закипела так, что я готов был не только спалить весь дом, нет, даже всю улицу, но перед этим еще вдоволь побраниться со всеми, кто окажется рядом. В мои привычки не входило грубить и злословить, но на этот раз я удержаться не смог. Не довольно ли уже обвинять во всех чужих просчетах и неудачах меня одного. Да, я многих погубил, еще больших сжег во время ночных налетов, но разбираться в чужих любовных делах не привык. Пусть Орисса и Анри сами улаживают все недоразумения и не пристают больше с упреками ко мне. Я уже устал от них обоих и от всех их недовольств.
— Ты явился в неудачный момент, — уже более уравновешенным тоном пояснил я. — Дама не успела собраться в дорогу и жалеет, что придется оставить в чужом поместье уже полюбившийся ей гардероб и всю остальную поклажу.
— Не беда! — Анри облегченно засмеялся, и его смех, раньше гадкий, сухой и пронзительный, теперь напомнил мне журчание ручейка. — Я пришлю кого-нибудь из своих слуг. У них все равно нет никаких особо важных дел, так пусть поработают носильщиками. Это, конечно, труд, а не привычная им битва, но зато потом они устанут, и у них не останется ни сил, ни желания строить козни против меня.
Анри сильно преувеличивал, говоря, что привычным занятием изгнанников были сражения. Они никогда не бились с противниками, а, оставаясь незримыми, старались щипать и наносить раны ничего не подозревающим людям, да еще вносить в действия на поле брани полную неразбериху. В последнее время они даже этим перестали заниматься, только копали землю, строя свой подземный город. Мои подданные с презрением называли их рудокопами, или даже могильщиками, потому, что охотнее всего они прорывали свои лазы вблизи заброшенных шахт, рудников и кладбищ.
— Ты прогоняешь меня? — Орисса только сейчас поняла в чем дело и крепко сжала кулачки. Ногти сильно врезались в ладони, расцарапали кожу, но крови почти не было. Всего одна красная капелька, упавшая вниз, вспыхнула уже в полете и насквозь прожгла толстый ворс ковра на полу.
— Разве не ты сама стремилась к ночной жизни: к балам, маскарадам, театральным представлениям, прогулкам по разным городам. Я не могу дать тебе всего этого. Анри может.
