Я уселся на соломе, подтянул колени к подбородку и задумался. Неужели все горожане могут быть настолько слепы, что готовы поклоняться, как божеству, отпетому злодею? Где же здесь закономерность? Разве может быть демон настолько добр, чтобы завоевать расположение и искреннюю привязанность всех этих людей? Его обожали все, начиная от талантливого, утонченного живописца и кончая самыми грубоватыми, безграмотными отребьями общества, которым он зачем-то помог подняться на ноги и даже немного преуспеть в жизни. По крайней мере, своим проживанием в Виньене и ее королем они были очень довольны. Так для чего же Эдвин все это сделал? Зачем тратил время и сокровища на этот сброд? Чтобы эти люди уважали его? Но зачем ему их уважение, если он может уничтожить их всех одним махом, а оставшуюся казну страны забрать с собой? Сколько бы я не приводил доводов, а все сводилось к тому, что Эдвин сделал все это не из каких-либо корыстных целей, а только потому, что он так захотел. Остались только два предположения, либо он делал добро из каприза, но без всякой задней мысли, либо он, действительно, решил искупить свои прежние грехи, делая добро в противовес злу.
— А как думаешь, ты сам? — спросил вдруг кто-то.
Я вздрогнул, потому что знал, что камера пуста. Разве может чей-то голос говорить со мной в пустоте? Я не слышал ни щелканья замка, ни скрипа двери, но чувствовал, что в камере появился кто-то, кроме меня.
Я обернулся на звук голоса, сощурился и различил стройный высокий силуэт возле окна, даже различил мерцание золотых локонов, аккуратно перевязанных темной лентой. Неужели Эдвин решил сам посетить меня. Какая честь!
Звук капели по ту сторону окна отвлек меня от размышлений. Разве может идти дождь зимой?
— Пришлось вызвать дождь, чтобы устранить последствия пожара, — словно прочтя мои мысли, сказал Эдвин. Он провел изящными длинными пальцами по решетке, и я заметил, как ослепительно блестят удлиненные золотые ногти. Даже не ногти, а когти. Я закрыл глаза, представил, как они вопьются в мое горло, и содрогнулся, но, когда приоткрыл веки, драконьих когтей уже не увидел. Ногти на пальцах Эдвина снова стали обычными, человеческими, разве только чуть-чуть более длинными, чем это положено.
Я даже протер глаза, потому что не доверял им больше. Слишком много видений вокруг. А Эдвин только усмехнулся.
— Не верь глазам, верь сердцу, Батист, — назидательно произнес он. — И не доверяй словам незнакомцев. Лучше думать собственной головой, чем верить советам других.
— Что ты имеешь в виду? — я посмотрел на него снизу вверх, пытаясь прочесть ответ на его бесстрастном лице.
Эдвин едва заметно пожал плечами.
— Марсель говорит, что это не ты устроил пожар, а кто-то другой. Он видел, как этот субъект в лохмотьях, скорее всего бродяга, убежал и скрылся за углом.
— А что видел ты сам?
— Многое, — коротко ответил Эдвин, будто одним этим словом можно было передать все.
О, да, с сарказмом подумал я, ты видел не многое, а абсолютно все, и тайное, и явное, и обыденное, все, что только имело место в небе, под землей и на земле с самого сотворения мира. Тебе ли спрашивать о чем-то меня, если ты и так все сам знаешь?
— Я хочу услышать ответ из твоих собственных уст, — возразил Эдвин, будто слышал мои мысли, и для него они были облечены в слова. — Это ты хотел сжечь мой город или кто-то другой, кто был с тобой? Может, кто-то надоумил тебя зажечь факел?
— Ты хочешь проверить, насколько честным может быть мой ответ? — с вызовом спросил я.
— Можешь считать что так, — последовал легкий кивок златокудрой головы, и вдруг во тьме вспыхнула лампа. Я зажмурился от яркого света, а Эдвин только задорно, весело рассмеялся.
— Да, ты, явно, новичок, раз до сих пор так и не смог привыкнуть к вспышкам света во мгле, — просто сказал он, хотя за обычными словами, явно, крылся куда более глубокий смысл, чем я мог уловить.
— Что значит новичок? — я злился потому, что не мог ничего понять.
— Не обижайся! — предупредил Эдвин, и его голос стал неожиданно суровым. — Это я должен судить тебя, а не ты меня. Так, что оставь сарказм на потом, до той поры, когда тебя самого поволокут на костер, вот тогда ты и помянешь все обиды, нанесенные тебе драконом в своей предсмертной речи.
— Перед толпой, которую ты одурманил?
— Возможно, тебе удастся открыть им глаза на правду, тогда ты станешь героем, и сам палач на коленях станет молить тебя о прошении. Твоя мечта сбудется.
— Что ты знаешь о моих мечтах? — с яростью выкрикнул я.
— Я знаю все, — спокойно возразил Эдвин. — А тебе неизвестно почти ничего, кроме того, что твое заветное желание — снести голову с плеч дракона и самому сгореть в его предсмертном огне.
Как точно он выразил все мои мысли. Подумать только, всего несколькими словами он смог передать все, что у меня на душе.
— Но ведь ты дракон? — с придыханием спросил я, и собственный вопрос меня напугал. До чего я дожил, спрашиваю демона о том, демон ли он, и отказываюсь поверить в то, что это неизменная правда.
