Невольно я прикусил губу, чтобы не сказать ничего такого, что могло бы снова вызвать его гнев. Мне не хотелось наблюдать за тем, как где-то, на дне его глаз, разгорается безумное, яростное пламя, как собирается внутри него мощная, ищущая выход сила и готовится нанести сокрушительный удар. Лучше было поговорить о чем-то нейтральном, не способном снова пробудить его злость.
— Ты сказал, что любил только сверхъестественных существ, но ведь Марсель — человек, — неуверенно возразил я, и собственный голос показался мне слабым и чужим. Я не был убежден, что Эдвин испытывает к живописцу какие-то добрые чувства. Сейчас он мог бы просто коварно усмехнуться и начать хвастаться тем, как умело заманил в свои тенета одаренного.
— Для тебя он всего лишь еще один безропотный слуга? Один из твоих земных слуг?
Эдвин не стал ни возражать, ни соглашаться. По его виду невозможно было понять, о чем он думает в этот миг.
— Это Марсель попросил за тебя, — только и вымолвил он. И этим было все сказано.
— Ах, да, ты ведь никогда не отказываешь в просьбах тем, кого любишь, — протянул я.
— Даже если это самые невероятные, отчаянные просьбы. Отпустить тебя будет ошибкой. Для меня это опрометчивое решение, но Марсель считает, что, совершая добрые деяния, даже самые падшие становятся благороднее. Поэтому я открою перед тобой двери темницы и даже не стану лишний раз напоминать о том, что, когда мы снова встретимся, то станем еще более злейшими врагами, и ты не упустишь возможность отомстить мне, если таковая представится. Мы и без слов это отлично осознаем.
Я не нашелся, что на это сказать, только вслух подумал.
— Значит, живописец не так уж близок к самоубийству, как я решил. Он любит свою смерть не без взаимности.
Эдвин слегка нахмурился и отрицательно покачал головой, будто возражал кому-то невидимому шепчущему ему на ухо, из пустоты.
— Дело даже не в том, что Марсель талантлив или особенно чуток, — задумчиво сказал он. — Дело только в том, что у него единственного хватило мужества искренне полюбить демона.
Я нехотя отполз ближе к стене, когда Эдвин сделал быстрый шаг в мою сторону. Никогда ведь не знаешь, чего от него ждать: дружеского пожатия руки или болезненного смертоносного удара.
На этот раз не было ничего, ни малейшего прикосновения, ни обжигающего дыхания возле моего лба. Эдвин только тихо признался:
— Я хотел бы быть таким же честным и открытым, как Марсель, поэтому сейчас я поступлю так, как поступил бы он.
С этими словами он скинул с плеч плащ и отдал мне. Не тот, короткий, светло-лазоревый, который был на нем еще недавно, а длинный, темно-синий, расшитый какими-то узорами и символами, как тайнописью, плащ. Подброшенный в воздух, он уже через миг легко и ровно лег на мои плечи и вышитые золотой нитью на темном фоне буквы вспыхнули ослепительным светом. Казалось, что я наблюдал мгновение зарницы в темноте тюрьмы.
Эдвин не шептал проклятия мне на прощание, не прогонял меня злобными выкриками, но и доброжелательным его тоже назвать было нельзя. Теперь на его лице, когда он смотрел на меня, не отражалось ни добрых, ни злых чувств. Это было просто застывшее лицо статуи, безмолвной и недосягаемой.
По его повелению, быстро и без скрипа приотворилась дверь темницы. Все происходило, как во сне, до тех пор, пока Эдвин не заметил что-то неприятное, будто какой-то тайный знак появился над моей головой, и от безразличия Эдвина ко мне вдруг не осталось и следа.
Хоть я никого и не мог заметить возле себя, но чувствовал, что кто-то удерживает меня за запястье, и хватка эта крепче любых цепей. Я не мог шевельнуться, а Эдвин протянул руку и коснулся моих волос.
Ну, все, это конец, мелькнуло в голове, и, наверное, было последней мыслью, потому что головы скоро уже не будет на плечах. Он обезглавит меня, как и Даниэллу, думал я и лихорадочно выискивал пути к спасению, но их не было. Да и спасаться пока что было не от чего. Эдвин не спешил меня убивать.
— Кто-то срезал прядь твоих волос, — задумчиво произнес он и тут же спросил. — Кто?
— Не знаю, — я ощутил, что снова свободен и ощупал собственную голову, но ничего подозрительного не обнаружил, только какая-то крошечная царапинка заболела оттого, что я нечаянно потревожил ее.
— Правда не знаешь, или просто не помнишь?
Я сокрушенно покачал головой, сам удивляясь тому, что она еще до сих пор на плечах. Дождинки ослепительно блеснули на прутьях решетки. Как они преображают холодный металл, подумал я и вдруг вспомнил, как блеснул другой металлический стержень, как щелкнули ножницы возле моей подушки, когда я еще не совсем проснулся. Чья-то когтистая рука коснулась моей головы, а я даже не почувствовал, не проснулся.
— Возможно, это сделал тот, о ком я тебе говорил, — не очень уверенно пробормотал я.
— Тот, кто, по словам Марселя, устроил пожар, — теперь Эдвин смотрел на меня подозрительно, даже враждебно. Его рука не двинулась, но кто-то подтолкнул меня к выходу. Вполне ощутимый, болезненный толчок чуть не сбил меня с ног.
