– Вдвоем унесете, а после без лыж ко мне не сунешься.
– У меня лыжи есть! – хвастанул я, загораясь тайной мыслью о возможном походе к охотнику в одиночку.
– Ну вот и приходи.
– Как же, пущу я его одного в степь, да еще и в такую даль. – Дед стал накидывать карасей в свой мешок. – Вдруг заметелит или зверье перехватит.
– И то верно, – согласился охотник, – погоду зимой не угадать: то мороз жмет, то в одночасье пурга завертит так, что белого света не видно. Да и зверья развелось много – опасно. А самому мне отлучаться надолго нельзя – избушка промерзнет, сырость полезет после топки, а её и так хватает. Того и гляди ревматизма подхватишь.
– Бросил бы этот промысел, – посоветовал дед и взял у меня сумку, чтобы наложить в неё карасей.
– О, это вопрос сложный, – охотник начал закрывать майну, – у меня сыны один за другим ушли на фронт. Старший погиб, а второй еще воюет. И я хоть как-то повоюю – лишний танк на мою пушнину купят – все подмога. Да и привык я охотничить – с малых лет с отцом по лесам лазил…
Меня тронул его довод. «Какой особый дед! – подумалось. – Себе бы так…»
Поблагодарив охотника и попрощавшись с ним, мы двинулись домой.
Мне повезло: дед не сжег и не истратил на цигарки старые Кольшины тетради, и я писал на них, пользуясь межстрочными пробелами. Ни новых тетрадей, ни новых учебников нам не давали – их попросту не было. Учились по старым, нередко истрепанным книжкам, передавая их из рук в руки. До трех человек стояли в очередь за некоторыми учебниками, и, чтобы выучить уроки, приходилось торопить друг друга, бегая по вечерам от одноклассника к однокласснику и отстаивая свое очередное право на тот или иной учебник.
Лиза как-то принесла на урок русского языка блокнотик, сшитый нитками из тонких берестяных листиков, а в чернильнице разведенную на воде сажу. Я удивился: как на этих листиках писать, да еще и не чернилами? Но оказалось, что можно: серые буквы на бересте вполне читались. И, с одобрения учителей, такие «тетрадки» стали носить все, у кого не было ни книг, которые можно было использовать для письма, ни газет, ни полуисписанных, как у меня, тетрадей.
Вероятно, и у Кольши в городе не было бумаги, так как от него с самой осени не приходили письма. Дед даже затревожился. Но председатель сельсовета – Полина Ильинична Кудрова успокоила его, сообщив, что дозвонилась в отдел кадров завода, где Кольша работает, и ей сказали, что с ним все в порядке.
Одно радовало: слухи о фронтовых успехах наших армий. Ван Ваныч даже принес однажды к нам на урок скрипку и проиграл какую-то бравурную мелодию.
– Это гимн нашей родины, – сказал он, оглядывая нас, – будем его разучивать и петь каждый день перед началом уроков.
Возражать учителю, а тем более директору школы, в то время было не то что не принято – запрещено, пусть негласно, но твердо. Как говорится, высказывать свое мнение о чем-либо было себе дороже.
Не радовало нас директорское нововведение, но, как оказалось позже, оно было и в районной школе. Исходила ли эта выдуманная необходимость от местных верхов или на уровне государственных масштабов – неизвестно. Мих Мих только заулыбался, выслушав наше недоумение по такой обязанности, но ничего не сказал.
А чуть позже, среди учеников, прошел слух, что всю затею с гимном выдумал Погонец Илья Лаврентьевич. Он где-то перед самой страдой вернулся с войны. Вроде бы по тяжелому ранению, но никаких признаков этого ранения не было заметно. Только хрипел он неприятно, и сразу же в деревне его прозвали Хрипатым. Погонец и до войны был председателем сельсовета и вновь воссел на место Полины Кудровой, обозначившись еще и партийным секретарем. Наши подозрения еще больше утвердились, когда однажды Хрипатый появился в школе перед самым началом уроков и до самого конца прослушал наше пение, одобрительно кивая головой. Возможно, и ему дали целевое указание на обязательное исполнение гимна перед началом уроков, неизвестно, но в следующем году мы его уже не пели.
Тогда меня и дернуло сказать Ван Ванычу, что я поигрываю на балалайке, и он нежданно-негаданно отыскал в школьном чулане мандолину, да еще и со всеми струнами. Медиатором послужила отломанная часть роговой расчески. И с того самого раза все бежали домой по окончании уроков, а я, под руководством директора, тренировался в игре на мандолине, разучивая гимн. К новому году мы с Ван Ванычем исполняли его дуэтом на удивление не только учеников, но и учителей. Он на скрипке выводил тонкую мелодию, а я – на мандолине усиливал её и расширял. И эта музыкальная практика как-то сблизила нас. И Ван Ваныч стал относиться ко мне с заметной теплотой. Да и я все больше и больше проникался к нему уважением. А потом мы пошли от гимна дальше: на иные мелодии, иной размах.
Не забывал я и балалайку: вечерами, когда все собирались в доме, я садился на табуретку, в прихожем углу, и наяривал на ней «подгорную» или «польку» на радость деда и матери. Даже Шура благосклонно относилась к моей игре.
И это увлечение музыкой отвлекало от тяжких мыслей и чувств, нет-нет да и окунавших меня в горечь невосполнимой потери.
