Четвертый круг войны, пожалуй, был не только самым голодным, но и самым трудным в бытовом обиходе сельчан. Нехватка обозначилась во всем: не стало спичек, керосина, соли, исчезли из продажи и такие, казалось бы, малозначащие мелочи, как нитки, иголки, пуговицы, мыло… А как обойтись без них? Если в качестве пуговиц начали, по старинке, использовать палочки, а вместо спичек огниво, то нитки с иголками заменить было нечем, да и мыло тоже – выручал кое в чем щелок, приготовленный на древесной золе, но только – кое в чем. А одежда изнашивалась, рвалась, маралась…
Не у всех, конечно, и не сразу проявились те недостатки: у кого-то запасов оказалось больше или расходов меньше, иные раньше других перешли на жесткую экономию, но большинство сельчан оказались в глубоком провале. Выживали с горем, потерями, слезами, сердечной тоской…
Нам еще вместе с семенами проса привезли, по просьбе деда, с пуд соли, и мы её не расходовали, хранили в амбаре. Дед, по опыту давних лет, знал, что может наступить особо худое время, и пока соль была в магазине брал её там.
Сделал дед и лампадку из жести с трубкой от старой школьной ручки. Фитилем к ней стал свернутый из ваты от изношенной фуфайки жгут, а керосин наливался в пузырек от какой-то микстуры, валявшийся до этого в амбарном ящике. Хозяйственный дед хранил в том ящике не только разные железки и пришедший в негодность слесарный инструмент, но и всякую мелочевку, полагая, что в крестьянском подворье все может когда-нибудь пригодиться, и это не раз нас выручало.
Самодельный тот светильник горел не на лампадном масле, а на керосине, и заметно коптил. Дед и прозвал его коптушкой. Экономя керосин, коптушку гасили сразу же после ужина, и если на улице не было полнолуния или чистоты неба, наступала тьма-тьмущая. Деревня погружалась в непроницаемую черноту, поскольку керосиновыми лампами никто не пользовался из-за дефицита керосина, а электричества в деревне еще не было.
В этой давящей взгляд темноте в окнах отражался только снежный нанос в палисаднике да выделявшиеся на его фоне крестовины рам. Встретить на деревне человека в такое время было мудрено, даже собаки прятались по сеням или в закрытых сараях, побаиваясь возможного появления волков.
В такую рань для сна я сползал с полатей к деду на печку и затягивал его в разговор. Негромко, чтобы не беспокоить матушку и Шуру, устроившихся спать в горнице, он заводил какой-нибудь рассказ. А я, подкатившись к нему под бок, чутко ловил каждое слово, мысленно уносясь в то прошлое, которое воскрешал дед.
– Народ в нашей деревне водворился в основном из Тульской губернии, – как-то начал он. – Мужики, большей частью, мастеровые: плотники, бондари, шорники, слесари… Многие успели и коней купить, и пахотный инвентарь за деньги, выделенные государством на обустройство, но, не имея местных навыков и знаний о сибирском климате, не справились с посевами. Начались такие же вот нехватки с хлебом. А батька мой – Федор Алексеевич добрый шорник был, сбруи лошадиные шил, хомуты ладил. И мы тогда уже две лошади купили у местных киргизов – раньше казахов так называли. По Иртышу тут уже станицы казачьи были. Их основали служивые казаки. Может, подражая им, и стали киргизы казахами, но все переселенцы еще долго, до самой войны, звали местных соседей киргизами. – Дед примолк на минуту. – Так я про что начал-то? Не туда вроде загреб.
– Про хлеб, – дедушка, – что его не стало, – горя нетерпением, как выдохнул я.
– А-а… Вот и решили мы с братом Алешкой – он потом погиб в Первую войну с германцами, – в северные волости съездить, поменять там несколько хомутов и сбруй на муку или зерно. По слухам, там у них пашню давно подняли и пшеница отменно родилась.
Еще затемно навалили мы на задние сани упряжи, сколь отец дал, а на передних сами устроились и решили так: один правит лошадью и держит дорогу, второй, завернувшись в тулуп, или спит, или просто отдыхает. Через какое-то время – меняемся. Я, на всякий случай, берданку под сено сунул и три патрона в магазин вложил. Та берданка вон до сих пор у нас. Её батька купил еще в Туле, возвращаясь как-то домой с заработков. И сохранилась она при должном догляде. Да и стреляли мы из неё мало, от случая к случаю. – Дед вздохнул. – Попрощались мы с родными и в дорогу. Я – за вожжи, Алешка – в тулуп. Лошади сразу взяли накатный ход. Сани-то, считай, пустые. Мы да упряжь не тяжесть.
Пока поднимался рассвет – миновали два ближних поселения, а на восходе, как крепко захолодало, растолкал я Алешку, а сам в тулуп – греться. Да и уснул. Только к обеду, на постоялом дворе, что верст за сто был от нашей деревни, очнулся. Лошади у коновязи. Алешка им овса в торбы насыпает. Денек солнечный, с морозцем. Да нам молодцам он не помеха.
В избе у смотрителя перекусили – он нас даже травяным чаем подогрел – и в путь.
Проехали еще две деревни: хилых, бедных. Ни собак, ни людей. Будто вымерли все.
Лишь по легким дымам, кое из каких труб, можно было судить, что там кто-то живет.
