Дремал, дремал, а не спится, тревожно как-то, предупреждение мужика на ум всплывает. А ночь лунная, без тучек. Обзор широкий. Вижу – из-за леса вынырнула повозка, а за ней двое верховых. Как же, думаю, мы разминемся? Колея узкая, а на обочине снег лошадям по брюхо, увязнем напрочь и кричу Алешке: «Придержи лошадь и не слезай с саней!» Решил, что встречные налегке, объедут, да и четверо их, и верховые – вытянут, если что. Сам за ружье, жду, что будет дальше. А те, в санях, почти вплотную подперли нас. Один из них, спрыгнув на дорогу, подскочил к нашей лошади и под уздцы. Верховые закружились сбоку, что-то затараторили не по-русски. Понял – татары. Я вскинул берданку, оттянул затвор и заорал во все горло: «А ну отринь от лошади, а то шкуру продырявлю!» Чужак откачнулся назад. Чуть в снег не сел. Держу его на мушке, а сам краем глаза слежу за верховыми. Один из них вдруг резво взмахнул рукой и меня, как ветром сдуло на другую сторону воза. Удар ногайкой пришелся по мешкам. Не ожидая повторения, я выстрелил вверх, над головой верхового. Вздыбилась его лошадь и в намет от саней, даже снег завихрился под копытами. Понесся за ним и второй. И ездоки, в санях, заторопились в объезд. А тот, что сидел сзади, хотел дубинкой меня достать, да мешки помешали. Я передернул затвор – берданка-то у нас с магазином, и еще раз грохнул поверх их лошади. «Хитрый, твоя мать!» – только и услышал я, глядя, как их лошадь выметывается сзади нас на дорогу. Минута, две и они растаяли в лунной мути.
А на другой день, к вечеру, мы, без всяких происшествий, были дома. – Дед примолк и повернулся ко мне спиной.
Вмиг вообразилась ночь, такая же светлая, как при охоте на волков с поросенком, дед на мешках пшеницы, верховые в полушубках…
– Дедушка, – тихонько позвал я, понимая, что рассказ окончен. – А ты бы застрелил человека, если бы они все разом на вас напали?
– Тогда бы вряд ли, – отозвался он уже вяловатым голосом. – Хотя, смотря, как таковое сложилась. За свою и брата жизнь не перед чем бы ни остановился. Вот так-то, а теперь давай спать.
Вздохнув, я полез к себе, на полати. Но те события, о которых рассказал дед, еще долго рисовались в моем полусонном сознании.
Морозы и нужда прижали так, что люди из домов выходили лишь по крайней необходимости: накормить и напоить скотину да дровами запастись. Даже в колядки никто не бегал – подавать было нечего…
В школе сидели одетыми. Тепла от круглой печки не хватало, и руки зябли. Писать было невозможно, и мы осваивали только устный счет да чтение. И так больше месяца.
Теплом повеяло лишь к концу февраля. Поголубело небо, посветлели дали. Поплыли по снежному насту солнечные разводья. Зазубрились от сосулек карнизы домовых крыш по южной стороне. Оживились воробьи и синицы.
И хотя в деревне не было ни радио, ни газет, ни других источников информации, отрадные вести с войны к нам все же доходили. Чаще всего их узнавали или через сельсовет по единственному в деревне телефону, или из писем фронтовиков к родным. В такие моменты меня охватывали двоякие чувства: с одной стороны, теплилась надежда, что война скоро кончится и наступит другое время – более сытое и спокойное, с другой – надежда на возможное возвращение отца таяла, как тот снег под наступающей весной. И ходил я с не редкой грустинкой в глазах.
После рассказа деда о поездке в северные края за хлебом, меня долго жгла мысль о гармошке. Я и деда подстрекнул к той затее, и Шуру уговорил поспрашивать подруг и одноклассниц про гармошку. Но все напрасно – гармонистов в деревне было раз-два и обчелся, да и те воевали. А гармошки их берегли как святыню, не подступиться. Даже у погибших. И Ван Ваныч развел руками, когда я ему сказал о своей мечте.
– Чего не достать, так недостать. Гармошка – инструмент дорогой во всех отношениях: и по деньгам, и как память. Я знаю, что у Сусляковых хозяин погиб на фронте, и гармонь у них осталась, да Федя сам учится играть, не даст. Я разговаривал с его матерью, чтобы вы вместе гармонь осваивали, да она замахала руками: «Не, не – испортят!» Не подступиться.
– А как вместе? – не понял я.
– Ходил бы к ним вечерами и учился…
И все же Ван Ваныч отвлек меня от той мечты: на одно из наших занятий музыкой он принес гитару и немного поиграл. Меня и бросило в азарт: освоить гитару! Загорелся, да не тут-то было: пальцы мои еще не доросли до гитары, и пришлось только глядеть, как Ван Ваныч играет, да слушать.
– Не горюй, – утешал меня он, – через пару лет дотянешься и до её струн. Научу тебя, что сам умею.
Так оно потом и вышло.
А на вечере, посвященном женскому дню, я сыграл на мандолине «коробочку» и русскую плясовую, и удачно, что еще больше подтолкнуло меня к занятию музыкой.
Чаще и чаще стал я оставаться в школе после уроков, и, хотя чувство голода отзывалась сосущим нытьем под грудью, пытался постичь гитарные приемы. Пусть в малой толике, больше зрительно, чем теребя струны, но все же с пользой, пошагово двигаясь к заветной игре.
