Терекеменец Гасанхан (все имена изменены) давно расстался с деревенским прошлым и стал солидным горожанином. Однако много лет назад ему как старшему сыну перешла отцовская доля – половина крупной ловушки на уток в лесах под Падаром. Второй половиной вскладчину владели четыре человека. Промыслом Гасанхан не занимался с юных лет, да и не хотелось отлеживать бока на морозе – проще сходить за мясом в супермаркет. Поэтому он отдал ловушку в долгосрочную аренду семье односельчан. Те исправно привозили изрядную долю добычи – трехлитровые банки, в которых были засолены по пять-шесть крякв. Жена их ставила на полки рядом с помидорами и огурцами. В последнее время «дань» поступала все реже. Гасанхан не беспокоился – в городе у него были дела поважнее. Но вот из села дошел слух, что арендаторы объявили ловушку своей. Этого он стерпеть не мог. Дело было не в добыче и не в деньгах. Под угрозой оказался престиж тухума. Гасанхан взял сына, вооружился и приехал в село. На годекане он публично заявил, что этой зимой впервые за десятки лет они будут ловить уток сами. Бывшие «арендаторы» уходить отказались. Стало ясно, что столкновения не избежать…
В Падар мы приехали с Адизом, сыном Гасанхана. Автомобиль с трудом протиснулся мимо грузовика со щебенкой – разбогатевший выходец из аула за свой счет прокладывает асфальт. На нас оглядывались сельчане – смуглые, с густыми усами. Непохожие на жителей соседних аулов.
– Здесь всегда качаги жили. Дерзкие, по-вашему, – гордо рассказывает Адиз. – Недавно ремонтировал дедовский дом – схрон с гранатами нашел. Когда хан дань собирал, только наша улица не платила. Чуть что, убегали в леса. А когда в Дагестан ваххабиты пришли, мы перекрыли дорогу и никого из чужаков сюда не пускали.
Угроза радикализма здесь не пустой звук. Из соседнего терекеменского селения Берикей шестнадцать молодых ребят уехали в Сирию. Жизнь крестьянина тяжела. Вдобавок гнуть спину на поле многие мужчины по старинке считают унизительным. Вот и поддаются на уговоры вербовщиков.
– Конечно, охота на уток – браконьерство. Но что делать тем, кто не смог уехать в город? Ни заводов здесь, ни предприятий доходных. Разве что на рынке торговать, как знакомый учитель истории. Часть зарплаты еще недавно выдавали зерном, словно специально, чтобы в воду сыпать. Летом спасают огороды, зимой – ловушки.
В селении уток промышляет большинство мужчин. Но рассказывать об этом готовы немногие. Даже между собой до самой весны терекеменцы добычу не обсуждают – примета плохая. Хвастаются тихонько, через месяцы после охоты. Благо запаса вкусной соленой утятины хватает надолго.
Адиз подзывает родственника, чей пруд ближе всего к селению, и мы отправляемся в путь.
– Все знали, что мы теперь городские и никогда не вернемся в село, – вспоминает Адиз, пробираясь по лесу. – Вот арендатор и пустил слух, что это его ловушка, хотя смолоду моему отцу дань приносил. Пришлось идти на разборки. Нашу долю еще прадед купил за буйвола, но как это доказать, если продавец давно помер? Отправились мы к старейшинам. Один подтвердил – да, было такое. Мы в лес, к ловушке, – и соперники следом. Мы – отец с сыном, и они тоже. Все – при ножах. Чуть друг друга не порешили. Старики обе семьи стыдили. Говорили, что ловушка большая, места много, просили разделить по-хорошему. Но мы не уступали. Пропади эти утки пропадом, главное – наши права отстоять. Чтобы уважали. Не успокоились, пока не добились своего.
В последние три года мало кто браконьерил на прудах. С непосильной для лесхоза и полиции задачей легко справилась погода. Зимы стояли теплые, озера не замерзали, так что ловить было бесполезно. Но без дичи предусмотрительные терекеменцы не остались. В изобильные времена не всем пойманным кряквам сворачивали шею. Некоторых с подрезанными крыльями отпускали на скотный двор. И хотя дикие утки при первой возможности улетали, третье-четвертое поколение, выросшее в сытости, о побеге не помышляет. Нарядные селезни с изумрудно-зелеными головками расхаживают, покрякивая, среди кур и ягнят.
– Восстановили мы свое господство и на следующий год нашли другого, кто готов ловить и дань нам отдавать, – подытоживает Адиз, угощая меня терекеменским хинкалом в серой городской пятиэтажке. Царство лесных сетей отсюда кажется нереальным. – Наша ловушка считалась лучшей в лесу. За нее стоило бороться. Мы победили, вернулись в Дербент и больше никогда сами не ловили. Ни отец, ни я, ни мои дети. Три года назад я приезжал в Падар и даже найти ее не смог.
Две горы овечьей шерсти высились за спиной мастерицы, словно крылья. Выверенными движениями она нанизывала длинные пряди на расческу и разрывала на тонкие волокна. Ее соседкам крыльев не досталось, зато они, подобно легендарным амазонкам, натягивали деревянные луки. Пух на вибрирующей тетиве словно сам собой превращался в воздушные нити. Из них выкладывали темный силуэт, в котором безошибочно угадывалась еще не рожденная бурка…