– В советские времена шерсть сдавали в заготконторы, – вспоминает Избудин. – Даже спекулировали потихоньку – возили на фабрику валенок в Краснодар.
Сейчас легкая как пух шерсть андийских баранов никому не нужна. Немного бурок – больших чабанских и маленьких сувенирных, скромные поставки в Рахату – вот и всё. Стричь овец, получая от 5 до 15 рублей за килограмм шерсти, невыгодно. Знаменитые бараны идут на мясо. Благо гагатлинская сушеная колбаса – и вправду невероятно вкусная.
– Бог любил ковер с тех самых пор, когда его создал. В раю было золото, и хрусталь, и все самое прекрасное, что можно вообразить. Гурии сидели на коврах и пели красивые песни. Потом, после изгнания людей из рая, старший сын Адама – пророк Шис – взял шерсть верблюда. Окрасил ее тремя растениями. Может, еще и камнем индиго, я точно не знаю. Сделал пряжу и выткал первый земной ковер. Человечество после потопа родилось заново в кавказских горах, где пристал ковчег. И ковры начинаются отсюда. Поэтому здесь они самые разнообразные. В узорах древних ковров спрятаны большие секреты, признания, поручения будущим поколениям. Только мы не можем их понять…
Круглое лицо пожилой лезгинки задумчиво и торжественно. Изящная армуда с чаем гранатового цвета стынет на столе, а она не отрываясь глядит на станок с растянутым ковром – то ли как мать на дитя, то ли как верующий – на икону. Скоро кто-то будет попирать его ногами, не задумываясь о том, что в хитросплетениях пряжи сокрыта вся жизнь – богатство и нищета, любовь и ненависть, радость и боль…
Табасаранское селение Межгюль затеряно среди гор и лощин, столь хаотичных, что кажется – некий гигант смял здешнюю землю, словно клочок бумаги. Столь же смято, перемешано здесь и время. В крохотном советском Доме культуры – список тухумов и перечень адатов, возле древних надгробий, расписанных изящными узорами, стоит современный дом. У порога привязан осел, на веревках сушится белье. По улице, продавленной грузовиками, с блеянием течет сплошной овечий поток. Над селением проносятся изящные ласточки. С веселым цвиканьем они влетают в окна местной фабрики. Там на подушках сидят женщины – по пять или шесть за каждым станком. Выпуклые очки, редкие зубы – на протезы, даже металлические, нужны деньги. Они ткут ковры, и только редкие шутки на табасаранском вносят разнообразие в их монотонный труд. Не глядя на лежащую поодаль «шпаргалку», ткачихи тянут нити из разноцветных клубков и, ловко орудуя крючком, вплетают их в основу. В кучу свалены мобильники, из одного доносится простенький ритмичный мотив. Когда ряд закончен, его с лязганьем прибивают рагами – тяжелыми зубатыми брусками. Ворс подстригают особыми ножницами – их прототипы встречались еще на стоянках бронзового века. Дюжина ладоней с синхронностью многоножки проталкивает уток, все повторяется вновь и вновь – до самого перерыва, когда мастерицы ненадолго сменят фабричный труд на домашний, готовя обед для семьи. Невольно вспоминаются слова офицера Бессонова, посетившего эти места во время Кавказской войны: «На сыром полу пещеры, застеленном только свалявшимся сеном и грязными тряпками, сидело в ряд шесть женщин. Сквозь камень просачивалась влага, в трещинах шевелились мокрицы, воздух, пропитанный запахом прелой шерсти, был невыносим для дыхания. У самого входа в пещеру сидела маленькая девочка с бледным личиком и красными от напряжения глазами; своими тонкими белыми пальчиками она, не отставая от других, ткала ковер. И я подумал: недолго при таком труде и ей превратиться в такую же старуху, как все остальные. Работали женщины в полутьме, и я поразился, как могли они создавать поистине художественные произведения».
– Все мы тут старухи, – усмехается мастерица Гюлназ Юзбекова. Она первой вернулась с обеда и пьет чай, дожидаясь остальных. Чтобы успеть к началу рабочего дня, Гюлназ встает не позднее пяти утра. Надо сделать домашние дела и накормить пятерых детей. – Мне 50 лет, я в очках сижу. Труда много, зарплаты мало. Летом у многих другие занятия, коровы – тогда станки пустуют. Говорят, скоро все закроется. Молодые работать не хотят, да и не умеют. Раньше мы учились у родителей, но сейчас дома уже никто не ткет. Только на фабрике.
На станке распростерт яркий «Сафар». В переводе – «сито». Но мастерицы любят рассказывать легенду о девушке с таким именем. Ее возлюбленный, пастух, погиб в бурю, и она в память о нем выткала узор, в котором можно разглядеть и отару овец, и смерч, и сорванную папаху…
– Нравится работа?
Гюлназ качает головой:
– Другой в селении нет, а кушать надо…
На шумном проспекте Петра Первого в Махачкале посетителей зазывает Центр этнической культуры. Здесь есть и кубачинские браслеты, и кизлярские кинжалы, и одежда горянок из разных уголков Дагестана. Но больше всего руководитель центра Шахнабат Алимагомедова любит ковры. Эта современная деловая женщина родом из Межгюля. Она – потомственная мастерица. В три года уже завязывала узелки, в четвертом классе самостоятельно соткала ковер. Вот только в советские времена жизнь была иной: