Я не помню себя не рисующей. Еще дошколенком напросилась на урок рисования со старшей сестрой, и так старалась изобразить грушу, что затерла бумагу до дыр. В Дагестане сложно не быть художником, поэтом, композитором, потому что днем видишь горы и леса, а ночью – звезды. Закаты в нашем селе были демонически красивыми. Оно напоминало замок Дракулы. Если ребенок такое увидит, это уже не сотрется никогда. В моем детстве туалеты были без стен. Садишься, смотришь в небо, видишь города. Внизу светились огни в сельских окнах. А в вышине звезд было так много, что казалось, будто там целый мегаполис. Падающие метеоры напоминали машины на скорости. А еще в городе был папа. Я постоянно ждала, что он за мной приедет.
Мама была председателем сельсовета. Папа в финотделе работал, потом в городе в кондитерской. Постоянно говорил: будь, как мужчина. Не плачь. Но неженские увлечения все же не одобрял. Однажды поймал меня на море во время занятий серфингом. Для дагестанских девочек это ненормально, но мне нравилось, и тренер очень надеялся на меня. И все же папа поймал и запретил. Он был добрый, но боялся за меня. С раннего детства я не понимала, почему женщина не может заниматься тем, чем хочет.
В итоге выбрала искусство – вроде бы, спокойное, без риска, но и учиться на художника папа запретил. Сказал – давай я тебя устрою в кондитерскую, будешь готовить, станешь поваром, это хорошо для женщины. Не предупредив отца и маму, я тихонечко поступила в художественное училище, потом в институт. И по сей день крашу холстики.
Это только кажется, что абстракционизм – современное искусство. Традиционная дагестанская культура тоже абстрактная. Привычные портреты и натюрморты пришли уже с русской школой. Мы просто забыли, чем занимались наши предки. На меня очень повлияла археология, когда я работала в Академии наук.
Мой первый персональный проект назывался «Вне тела». Я хорошо пишу после встряски. Но тогда встряска была не лучшей. Ушли мама, папа и брат. Внезапно, в течение трех лет. В творчестве я тянулась к солнцу. Но после этого стала работать в монохроме. Это был проект о душе, о духе, ни о чем другом я думать не могла. Уход родителей принес боль, тревогу, тоску, и все же многому научил. Прощать, любить.
Следующий проект, «Слой», вырос из археологических экспедиций. Я держала древние зернотерки, чувствовала их вековой запах. Казалось, что за моей спиной ходят мускулистые женщины с мощными ногами и руками. Глядишь на зернотерку – и сразу представляешь такие руки. Дербентская экспедиция длилась всего 15 дней, а мне казалось, что это вечность. Не терпелось встать за холст. «Слой» появился за два месяца. На него отреагировали даже в других странах. Обо мне стали писать, начали приглашать. Наша культура вызывает интерес за рубежом.
Мне казалось, старинные вещи надо писать так, будто их создают руки природы. И природа действительно участвовала. Однажды в мастерской было дико холодно. Я включила отопление и ушла. Вернулась – все мои скифские кони в жутких трещинах, в кракелюрах. Я сначала расстроилась, потом посмотрела внимательно, залила трещинки клеем, закрепила. Будто мне помогли. Я чувствовала это присутствие, когда пыталась вмешаться и что-то поменять в символах. Так я пришла к тому, что не надо придумывать артефакты. Надо писать их портреты, как портреты людей.
«Слой» был почти монохромным. Так легче соприкоснуться с прошлым. В цвете вещь становится как бы авангардная, новая, современная. Потом уже я пробовала вводить контрастные яркие цвета, но тут же терялось время. В этом внутреннем конфликте и рождались работы. Много картин запорола, сожгла.
Меня часто ругают за то, что сжигаю картины. Говорят, ну, ты ж могла мне подарить. Но это так красиво. Бывает, со временем я начинаю жалеть. Но в тот момент не хочу транслировать то, что не чувствую, что не мое, чужое. А огонь лучше всего стирает информацию.
В моих удачных работах тоже чувствуется огонь. Сейчас я примирилась с ним. Без него скучно, кажется, будто я что-то недосказала. Для меня огонь не всегда красный. Но красным я его запомнила тогда, во время пожара. Еще это ощущение укрепляли яркие закаты, рассветы в селе. Такие бывают, если скоро поднимется ветер. Поэтому красный для меня родной. Сочный, энергичный, аварский. Мне не кажется, что он связан только с опасностью. Никакой другой цвет не дает такую плотность чувств.
Если бы я все понимала, то получалось бы точно. И это было бы гораздо скучней. Сейчас у меня такой период, когда даже символ – это слишком много. Он сужает пространство, навязывает чужую мысль. Я еще не научилась так отрешенно работать, чтобы достать из подсознания все, что чувствую. Поэтому не всегда ищу в творчестве результат. Бывает, что просто, как маляр, вертишь, крутишь краски, доверяя случайностям. Ищешь ниточку, чтобы зацепиться и уйти в себя. Бывает, месяцами ничего не можешь выплеснуть. Но я никогда не забуду вечера, когда открывался канал. Ради этого стоит потратить и деньги, и силы, и холсты. Вообще все.