Для Семена Павловича потянулись тяжелые дни надежд, сомнений и душевных терзаний. Ограбленный братом, он существовал только благодаря товарищам, которые охотно снабжали его деньгами.
– Бери, – говорил Ермолин, – есть о чем говорить! Будут у тебя опять деньги, ну и отдашь мне.
– Эх, будут ли?! – падая духом, говорил Брыков.
– А как же? Царь у нас строг и взбалмошен, а справедлив. Это всякий скажет!
Брыков оживал надеждою и томился в ожидании царского проезда. В городе ходили слухи, что государь уже тронулся из Казани, что он только ждал, когда уедут в Петербург Лопухины. Прошение на высочайшее имя было уже написано» живым мертвецом» и подано шефу полка, который обещал и от себя замолвить слово, так же как и Архаров, хотя никто не знал, в каком настроении будет император.
– Никто, как Бог! – говорил Брыкову тот или другой из старших офицеров. – Правда – правдою, но и настроение много значит!
Слушая подобные речи, Семен Павлович вновь падал духом. Что если почему‑либо не удастся его дело, то есть государь не изменит своего приказа? Ведь тогда полная гражданская смерть: ни имени, ни денег, ни Маши… Но нет, этого не может быть!
– Есть же правда на земле, – с убеждением говорила ему Маша, когда они украдкой виделись в беседке над ледником, – а здесь даже и дела нет. Ошибкою тебя мертвым назвали. Смешно даже! Только все‑таки торопиться надо, а то – смотри – твой братец уже о вводе во владение твоим имением хлопочет. Я слышала, как папаша с этим подьячим говорил.
– А Дмитрий у вас бывает? – глухо спросил Семен Павлович.
– Каждый день! А я прячусь. Уйду к себе, да и все! Отец сердится, грозит, а я так и сказала ему: «Убейте, а за него не выйду».
– Я готов убить его, – с ненавистью прошептал Брыков.
– Что ты, что ты, Сеня! Ведь он же – твой двоюродный брат! Потерпи, а тогда мы оба посмеемся над ним! – И Маша ласками утешала своего жениха, стараясь вселить в него бодрость.
Но когда она оставалась одна, ее дух ослабевал, и ее охватывал страх за будущее. Несколько раз она подслушивала беседы отца с этим гнусным Вороновым и поняла, что если приезд императора задержится еще хоть на один месяц, то они успеют почти дочиста ограбить ее жениха, завладев его имуществом. Несколько раз слышала она разговоры своего отца и с Дмитрием Брыковым.
«Господи, и есть же такие люди!» – с краской стыда и негодования на лице думала она, слыша, как отец продает ее, словно товар.
– Вы только торопитесь со вводом, – говорил старик, – а там он пусть оживет да поднимет тяжбу. Когда‑то что чем кончится!.. Ведь, знаете, суд да дело… ха – ха – ха. А Машеньку я уж вам передам. По уговору.
– Я согласен на все! – воскликнул Дмитрий Брыков. – Вы получите полсотни десятин да, кроме того, я вам усадьбу отстрою. Только скорее бы все кончить!
– Скоро нельзя. Надо будет нам всем тогда отсюда уехать, да там, в вотчине.
Маша замирала, слушая такие разговоры. Полно, уж отец ли ей этот жадный старик? И она с ужасом говорила жениху:
– Милый, надо спешить! Ой, надо спешить!
– Что я могу? Все от государева приезда зависит, Маша. Молись Господу, чтобы все скорее да благополучно кончилось!
– Ах, я ли не молюсь!
Время шло мучительно долго, и не терял его только Дмитрий Брыков. Не жалея денег, он успел в суде всех смазать, чтобы только скорее вводили его во владение имуществом брата. Воронов помогал ему со всем усердием купленого негодяя.
Старый Сидор стороной узнавал про господские дела и по вечерам шептался в кухне с Павлушкой, Степаном – поваром и Антоном.
– Одно решать надо, – сказал он однажды. – Я своего барина ни в жизнь не брошу. А как вы?
– И я, – подтвердил Павлушка.
– А я в бега, Сидор Карпович, – воскликнул Степан, – потому барину тогда повар не для чего, а тому черту я служить ни за деньги, ни даром не буду!
– Так, – согласился старый Сидор, – в бега и того лучше!..
Брыкова даже узнать было нельзя: так он исхудал и пожелтел в это мучительное время. Каждый день он ходил в полк узнавать, нет ли новостей, и каждый день с отчаянием возвращался домой. Был уже август месяц, когда на его квартиру прибежал посланный Ермолиным человек с извещением, что государь едет. Семен Павлович бросился к Маше и едва дождался вечера, чтобы увидеться с нею.
– Едет! Государь едет! – сказал он ей, сжимая ее руки: – Наша судьба решается!
– Помоги Боже! – прошептала Маша. – Я завтра к Иверской пойду. Пойдем вместе.
– Пойдем, – согласился Брыков, и на другой день они оба плача молились у чтимой иконы Иверской Божьей Матери.
Действительно, император Павел, едва узнал, что Лопухины тронулись из Москвы в Петербург, тотчас заторопился туда же. Образ чистой, прекрасной девушки неотступно стоял перед ним, своей красотой врачуя его душу и успокаивая ее. Он улыбался, думая о ней, и его лицо становилось при этом добрым и ласковым.
– Скорей! Скорей! – торопил он окружающих.
Царский поезд летел, не встречая на пути ни задержек, ни препятствий. Случалось, что загнанные лошади падали в дороге; тогда им торопливо обрезали постромки, и дормез несся далее от подставы до подставы.
