Маша заплакала, и Марфа не могла утешить ее, а Семен Павлович шел назад, не замечая дороги, и думал: что ждет его, ее? Ему всюду грозит опасность, и его брат, его враг, дремать не станет! Увидеть царя! Но пока доберешься до царя – всего натерпишься… А с Машей? Брыкову представлялись картины той нравственной пытки, которая ожидала ее. Постоянные попреки отца. О, он знает, что это за старик! Ему бы только деньги и деньги. Про него весь приход рассказывает ужасные вещи. Разве у него есть сердце, разве он – отец для дочери? Она для него – ценность, и он не постесняется продать ее. И потом ухаживанья этого негодяя!..
Несчастный Брыков схватился за голову.
Когда он вернулся, Ермолин был уже дома.
– Что это ты какой? – сказал он. – Стыдно тебе. Крепись!
– Какой я?
– Да краше в гроб кладут.
– Я уже и похоронен, – усмехнулся Брыков.
– На бумаге. Но на зло всем живи! Виделся?
– Да! Машу хотят увезти в усадьбу и уже там мучить. Вот что, брат: я сказал, чтобы она через тебя писала.
– Ну, понятно!
– И потом вот еще: если ей станет очень тяжко, она прибежит к тебе. Ты укроешь ее, а потом ко мне, в Петербург, если я там буду.
– Ладно! Ну, а теперь я говорить буду! – сказал Ермолин. – Вот, во – первых, тебе тысяча рублей! – И он поставил на стол шкатулку. – Брось, не благодари. Это – дело товарищеское. Надо будет, еще дадим! Это раз. А потом: ведь ты – мертвец по бумагам и тебе, пожалуй, и подорожной не дадут. Так вот, – и он положил на стол бумагу, – ты – мой дворовый. Не сердись, братец! У меня один музыкант есть, так это – его подорожная.
– Не думал я в крепостных числиться, ну да ничего не поделаешь тут! Спасибо тебе! – И Семен Павлович крепко поцеловался с Ермолиным.
На другое утро он выехал на почтовых вместе в неразлучным Сидором.
– Пусть меня в беглых считают, – решительно сказал Сидор, – авось Митрий Власьевич не погонится!
Их провожала целая кавалькада офицеров.
– Стой! – крикнул Ермолин, когда выехали за заставу. – Здесь отвальную устроим!
Семен Павлович вышел из коляски, офицеры спешились, и на лужайке, у дороги, появились вина и закуски.
– Пей, Сеня! – говорили бывшие его товарищи, чокаясь с ним. – Дай Бог тебе удачи!.. Возвращайся, да за свадьбу!.. Насоли своему братцу!
Брыков был растроган этим общим сочувствием.
– Спасибо, друзья! – отвечал он со слезами в голосе и обнимался с каждым.
Уже солнце поднялось на полдень, когда друзья допили последнее вино и Брыков снова сел в коляску.
– Ну, давай Бог удачи! Пиши! Кланяйся Башилову! – раздавались возгласы.
– Эй, вы, соколы! – закричал подвыпивший ямщик, и кони рванулись с места.
Офицеры еще постояли на дороге, махая шапками вслед уносившейся коляске, а потом сели на коней и медленно вернулись в Москву, говоря о Брыкове и о риске его предприятия.
Быстро промчался Семен Павлович до первой станции, но уже тут начались его мытарства. Увидев быстро несущуюся тройку, и ямщики, и смотритель вышли взглянуть на седока. Смотритель почтительно помог выйти Брыкову из его коляски.
– Лошадей! – сказал тот, идя в станционную комнату.
– Мигом! – ответил смотритель, юркий человек с длинным носом и хитрым, пронырливым взглядом. – Не прикажете ли чайку, пока запрягают? – спросил он вкрадчиво. – Может, и скушать что? У меня – с кухня!
– Чая дайте! – сказал Брыков.
– А пока позвольте подорожную, сударь…
Брыков подал. Смотритель бегло прочел ее и сразу переменил свой тон. Он даже обозлился на себя. Думал – барин и вдруг: дворовый дворянина Ермолина, музыкант Петр Степанов! Он презрительно оглядел Брыкова и скрылся.
Прошло полчаса, час ожидания, и Семен Павлович наконец потерял терпение.
– Эй! – закричал он, выходя из комнаты. – Где смотритель? Что же чай? Где же лошади?
– Ты очень не шуми тут, – спокойно ответил ему смотритель, вдруг появляясь из соседней каморки, – самовара нет и чая не будет, а что до лошадей, так еще обождать надо. Вот обратный вернется и поедешь!
Брыков вспыхнул и поднял руку для удара.
– С кем говоришь ты! – воскликнул он.
– С дворовым! – грубо ответил смотритель и, зорко осмотрев Брыкова, прибавил: – А может, и того хуже!
Семен Павлович невольно отшатнулся и замолчал.
– Ты уж оставь их, батюшка, – шепнул ему Сидор, – смотри, еще в беду попадешь.
Брыков, смущенный, вернулся в комнату и решил терпеливо ждать.
Смотритель в злобной радости заставил его прождать часов шесть и наконец отпустил, предварительно ворча:
– Всякая челядь еще командовать хочет! Жирно будет!
И так было почти на каждой станции. Едва смотритель заглядывал в подорожную, как тотчас менял свое обращение.
Это несказанно мучило Брыкова, воспитанного в тогдашних традициях богатого дворянства. Сколько раз он расправлялся с этим народом нагайкой, и вдруг они с презрением шельмуют его как крепостного.
Но случалось, что иной смотритель, пораженный несоответствием его манер и замашек с подорожной и еще более отношением к нему Сидора, начинал чинить ему допрос, расспрашивая о его господах, прошлом и его надобностях в Петербурге.
