– Честь имею! – сказал сладким голосом Воронов, который стоял в дверях и, потирая потные красные руки, неуклюже кланялся своим чурбанообразным туловищем.
– А! Дмитрий Авдеевич! – небрежно сказал Брыков. – Чего тебе?
Воронов сделал два крадущихся шага к нему и, обнажив улыбкой черные корешки вместо зубов, сказал:
– Кх, кх! Прослышал я, что в отъезд собираетесь?
– Да! Что мне тут делать?
– Кх, кх! – Воронов усиленно стал тереть руки, словно мыл их мылом. – А как же насчет меня, насчет, то есть, расплаты со мною?.. А?..
Дмитрий нахмурился. Никогда он не был охотником платить, а теперь, когда стал богат, еще менее.
– Какая расплата? – мрачно сказал он. – Я, кажется, с тобой в расчете.
– Шутить изволите! – пробормотал Воронов. – Ведь мы уговорились тогда еще, при Сергее Ипполитовиче, с вами!
– Не помню! – тряхнул головой Дмитрий. – Да и кроме всего – ведь ты с меня полтысячи рублей получил?
Воронов весь съежился и его лицо перестало улыбаться.
– Так рассуждать изволите? Да ведь эти пятьсот рублей я для ускорения дела вашего роздал и своих еще не видел; ведь я вам из‑за процента работал, а не ради спасения! У меня жена есть!
– Да мне‑то что? – грубо сказал Дмитрий. – Я дал пятьсот и все тут! Не имение же мне тебе подарить!
– Ах, вы так? Кх, кх… – бледнея и теряясь, сказал Воронов. – Ну – с, так я…
– Ты еще грозить мне? – Дмитрий вспыхнул и поднял руку. – Вон, приказная душа, а не то…
Но угрозу повторять не было нужды. Воронов съежился и зайцем стрельнул в двери.
Дмитрий перевел дух и усмехнулся:
– Дурак тоже! Думал, с кого сорвать!
В это мгновение в открытое окно просунулась голова Воронова.
– Вы меня вспомните! – произнес он и тотчас же исчез. Дмитрий погрозил на окно кулаком и успокоился.
Через три дня он уже был в деревне, в том Брыкове, где провел со своим братом и детство, и юность. Он тотчас поставил Еремея у себя дворецким, назначил другого старосту и определил наказания за всякий, даже маленький проступок.
– На глазах жить будете! Спуска не дам! – погрозил он оробевшим мужикам.
Недалеко от его усадьбы стоял охотничий домик, и он, предназначив его для Федулова с дочерью, торопливо стал прибирать его к их приезду.
Недели три провел он в томительном ожидании. Наконец на дороге показался возок, и Дмитрий встретил Федуловых.
Маша даже не взглянула на него и походила на приговоренную к смерти, Дмитрий насильно поцеловал ее руку, злобно думая, что она» обойдется». Федулов поцеловался с ним, выйдя из возка, и сказал вместо приветствия вполголоса:
– Слышь, Семен‑то выздоровел и в Питер укатил, к царю прямо.
Дмитрий вздрогнул и побледнел.
– Помирись с Вороновым, – сказал Федулов, – он все дело обмозгует. Беда ведь, коли Семену успех будет!..
Еще черти, как говорится, на кулачках не дрались, как угрюмый хохол, денщик Ивашка, стал будить своего барина, капитана Семеновского полка Башилова. Молодой человек не хотел подниматься и мычал, брыкаясь ногами, но флегматичный Ивашка методически встряхивал его за плечо и повторял:
– Ваше благородие, подыматься пора! Ученье скоро.
– У, черт тебе дядька! – выругался Башилов и наконец раскрыл глаза, но тут же мысль о строгой дисциплине мелькнула в его голове, и он, быстро сев на узкой постели, тревожно спросил: – Что? Не проспал я?
– А як же! – ответил Ивашка. – Я же будил – будил, толкал – толкал!
– Который час?
– Увсе четыре!
Башилов вскочил как ужаленный.
– Ах ты скверная образина! – закричал он хриплым голосом. – Хохол неумытый! Как же я поспею теперь? Одеваться! Живо!
Ивашка степенно подал умыться своему барину и стал помогать одеться; это была целая процедура, особенно с уборкою головы, хотя у всякого офицера был парик. Наконец Башилов оделся и взял треугольную шляпу. В высоких ботфортах, в туго натянутом мундире с воротником под самые уши, со шпагою, в крагах, с косою и буклями, он имел вид бравого, настоящего павловского солдата, крепкого, рослого, здорового.
– Хоть съешьте чего, – сказал Ивашка, – что же так, голодному‑то!
Башилов только сердито посмотрел на него и крикнул:
– Из‑за тебя, скотины, еще опоздаю, а ты: «Съешьте»!
– Не беспокойся, ваше благородие, – широко улыбнулся Ивашка, – теперь еще только половина четвертого. Я так, для страха сказал!
– Как? Наврал? Ах, ты!.. Да я тебя!.. – вспыхнул Башилов, но, тотчас успокоившись, спросил: – А что поесть‑то?
– Курица есть и сбитень. Я разогрел его!
– Тащи! – И Башилов присел к столу и жадно начал есть принесенное Ивашкой.
В окно смотрел хмурый осенний рассвет, и убогая комнатка капитана гвардии казалась еще несчастнее. Он снимал у огородника избу в одну горницу с печкой за перегородкой, где жил его денщик. Бревенчатые стены не были ничем украшены: только в углу висели старый халат да офицерский шарф; мебель этой горницы составляли: два жестких дивана, четыре стула, стол и узкая походная кровать, да в углу стояла целая куча чубукоь от трубок.
Башилов поел, резко сорвался с места и схватил шляпу; денщик развернул перед ним серую шинель.
– А что на обед будет? – спросил он.
