Когда Дмитрий Власьевич услышал от старика Федулова, что Семен Павлович уехал в Петербург, он действительно на время так смутился и растерялся, что забыл даже о своей любви к Маше. Мысль потерять только что приобретенное богатство и положение и из состоятельного помещика превратиться в отставного офицера без средств приводила его в ужас. Он вовсе не углублялся в вопрос о том, каким путем приобретено им все это, и ему уже казалось, что брат поднимает на него руку и посягает на его добро.
– Ах, негодяй этакий! – вскрикивал он, бегая по горнице. – С доносом поскакал. Что же, он думает, и правды нет? Что меня так и ограбить можно, как какого‑нибудь тяглового мужичонку? Ну нет, шалишь! Я найду на тебя управу!
Федулов слушал его, качая головой, и на его старом, сморщенном лице скользила хитрая усмешка.
– Ну, ну! – отвечал он. – Правда‑то, пожалуй, и на его стороне. Бухнет государю в ноги – и вся недолга: государь сделал его упокойником, он же и оживит. А вам что с него искать тогда? А? Прогонит – и все!
Дмитрий опомнился на другой день. Злоба сменилась у него трусостью. А что, если так и будет?.. Он тотчас же побежал к Федулову, которого поселил в полуверсте от себя, и спросил:
– Что же нам делать?
– Беспременно Воронова звать! – серьезно ответил Федулов. – Он может помочь, а больше ничего и не придумаю.
– Я прошлый раз прогнал его!
– Знаю, знаю! Ну а теперь позовите. Тогда его честные денежки отдать пожалели, теперь отдайте, да еще прибавьте что‑нибудь. Он не гордый.
Дмитрий тотчас погнал человека за дошлым чиновником, и на другой день Воронов приехал в его усадьбу. Склонив неуклюжий стан, потирая руки и широко улыбаясь, он вкрадчиво заговорил:
– Честь имею кланяться, Дмитрий Власьевич! Чем могу служить – с? Изволите видеть, прискакал немедля, зла не памятуя!
– Садись! – кивнул головой Дмитрий. – Я прогнал тебя, так на том прости.
– Помилуйте! Хе – хе – хе! – весь сияя, ответил Воронов. – Не обидьте теперь.
– Не обижу и за прошлое заплачу. А теперь дело вот какое! – И Дмитрий рассказал о поездке брата и о своих опасениях.
Воронов слушал его, склонив на плечо голову и потирая красные руки.
– Так – с, – время от времени говорил он, – совершенно верно!..
– Вот ты и помоги!
– Трудное дело! – вздохнул Воронов. – Однако, если при старании, то можно. Все зависит… – И он выразительно умолк.
– От платы? Сколько?
– Да вот, – улыбаясь и щуря маленькие глазки, сказал Воронов, – ежели отдадите прежний должок, триста рублев, да еще двести положите, да ежели ко всему дадите лошадку да повозку, так как я жениться собираюсь, то уладим дельце! – И он, хихикая, поднялся со стула.
Жадность опять обуяла Дмитрия Брыкова, но он подавил свое волнение и спросил:
– Что же ты сделаешь?
– А это даже и не секрет! Есть у меня в Петербурге сродственник один; персона малая, но всюду вхожий и до всего близкий. Так я ему опишу: «Так, мол, и так. Есть у вас в Питере живой мертвец и самое главное, что беспокойный человек. Приехал до самого государя и в неистовом виде все сделать может». Его сейчас и заберут! Он, можно сказать, и света не увидит!
Лицо Дмитрия прояснилось.
– Верно! Ну, тогда орудуй! Бог уж с тобою!
Радостный Воронов потом часа три шептался с Федуловым и уехал из Брыкова в собственной кибитке.
«Нет, – думал он, – шалишь! Я – не дурак! Тогда ты меня вышиб, теперь сам плачься. Никаких таких писем я писать не буду!..»
А Дмитрий сразу успокоился. Несомненно, теперь его брату уже не разгуляться в Петербурге. Ха – ха – ха! Там не поцеремонятся! Ха – ха – ха! И он заливался злобным, радостным смехом.
Любовь снова заняла в его сердце прежнее место, и бедная Маша снова стала страдалицей.
– Я не выйду, я больна! – говорила она, когда внизу появлялся Дмитрий и отец посылал за нею.
– Эй, милая, не дури! – говорил старик, входя через минуту в ее светелку. – Я терплю до поры, доченька! – И при этом его тусклые глаза вдруг вспыхивали недобрым огнем.
Девушка смирялась и шла вниз, где ждал ее ненавистный поклонник…
– Марья Сергеевна! – говорил он, стараясь казаться мягким. – Когда же вы, наконец, взглянете на меня благосклонно?
Маша молчала, ломая пальцы в безмолвном отчаянии. Это отчаяние доходило до ужаса, когда отец вдруг вставал и оставлял ее одну в горнице с Дмитрием. Тот придвигался к ней, брал ее руки и говорил о своей любви задыхающимся от страсти шепотом. Она, бледнея, отодвигалась от него. Однако его страсть мало – помалу разгоралась, и ее упорство раздражало его.
– Вы все о нем думаете – я знаю, а все‑таки моей будете! Я щажу вас и жду, что вы оцените мою любовь, но вы не хотите и слушать меня. Тогда я возьму вас силой. Одно слово – и нас повенчают хоть завтра!
Маша холодела.
– О! – смущенно шептала она. – Подождите немного. Может быть…
Он целовал ее руки и, задыхаясь, говорил о брате: – Ах, если бы он и правда умер!
«Я ушла бы в монастырь», – думала Маша, но не высказывала вслух своих мыслей.
– Долго еще кобениться будешь? – грубо спрашивал ее по временам отец.
Она умоляюще взглядывала на него и говорила:
– Подождите, папенька! Дайте свыкнуться! Ведь он терпит!
