Не Тедо ли рассказывает о своих изжеванных чувяках, не его ли видит он перед собой? Коста, как и во встрече с Кубады, потрясло совпадение воображенного им самим с реальностью. Ведь это было, было! Он мысленно уже пережил и описал эту встречу с охотником. А теперь вот, пожалуйста, перед ним стоит одухотворенный охотник Тедо! То есть Малдзыг!
— Тедо пусть живется хорошо, и да пожелает ему Фсати удачи! — продолжал Малдзыг, топча своими босыми, ногами сухую листву. — Мы с ним из аула вышли вместе, но он остался на той стороне. Сам знаешь, зима у нас как могила, чтоб ей собак жертвовали!.. Думал, пойду до снегов, раздобуду в горах на зиму для детей немного мяса — и вот, видишь! Босой охотник! — звонко засмеялся Малдзыг.
Путник засунул правую ногу в стремя, охотник спохватился:
— Постой, постой! Половина дара Фсати принадлежит тебе! Так велит охотничий закон.
Путник улыбнулся.
— Отнеси мою долю детям, — сказал он и пришпорил коня, но Малдзыг схватил его аа уздечку.
— Заклинаю тебя всеми святыми!
— Пусть мою долю съедят дети!
Путник скакал по узкой тропе, ловя возвращенное эхо собственного голоса.
— Да покровительствует тебе Фсати, Тедо-о-о!..
От хохота Малдзыга тряслись горы и ухало ущелье:
— Чтоб тебе со своим Тедо жилось сладко!.. Я Малдзыг, Малдзыг! Запомни, чтоб у тебя кувшин с бобовой похлебкой опрокинулся! — Он выпрямился и, приложив руки трубкой к губам, крикнул еще раз: — Постой-ка, Тедо-о-о!.. Ха-ха-ха!.. Да хранит тебя Уастырджи, Тедо-о-о!..
«Тедо-о-о!..» — вторили горы.
В горах безлунная ночь похожа на чрево матери. Конь шел осторожно, не спотыкаясь. Окреп ветер, завыли ущелья. Мелкая изморозь секла лицо путника. Но и в кромешной тьме он чувствовал: скоро Нар. Треск хлыста рассек тишину, конь взвился пружиной, но не поскакал. Чернота и тьма, чернота и тьма. Внизу под скалой шумела река.
Где-то мерцал свет лучины.
«Там сидят у больного или у праха близкого родственника!» — подумал он и направил коня прямо к мерцающему огню.
«Чья же это сакля? Только в ней горит свет!»
Сердце забилось в такт топоту коня:
Капп-купп! Капп-купп! Каппа-куппа! Каппа-куппа!
Снег метался взвихренными лохмотьями.
«Это же сакля Сауи Томайты!.. Что там у него?..»
Каста привязал коня и направился к сакле.
— Хадзаронта! Хадзаронта![33]
Учуяв присутствие чужого, пес выскочил с лаем. Путник присел на поваленный плетень.
— Корис, Корис!
Корис завилял хвостом и жалобно заскулил..
— Узнал!.. Молодец!.. — обрадовался ночной путник. — Жив, Корис!..
Корис лизнул шершавым языком лицо путника, будто говорил ему по-собачьи: «Жив, жив, но одряхлел, Готта! И ты, наверное, достиг своего трудного возраста!»
Подошли к порогу сакли.
— Хадзаронта! — крикнул Коста, приглушая голос.
Никто не откликнулся. Корис заскулил, завыл, толкнул лапой ветхую дверь, и, когда она приоткрылась со скрипом, Коста увидел сквозь завесу дыма чуть мерцавший очаг.
— Не хватало, чтоб ты впускал к нам стужу! — сказала возившаяся у очага женщина, не оглядываясь.
Гость стоял у порога как вкопанный, пес лизал ему руки.
Теперь он знал: не ветер завывал в щелях сакли. Это причитала женщина у очага. Сырой можжевельник чадил и обволакивал саклю дымом. Чугунный котел, висевший на закопченной надочажной цепи, кипел с шумом. Дети, лежавшие вокруг огня, бормотали во сне: «Гыцци, сними же котел с бобами!»
«Наверное, Сауи тоже ушел на охоту!»
Жена Сауи укутывала детей в лохмотья и подбрасывала в огонь щепки сырого можжевельника. Но почему она в черном?
— Гыцци, не сварились бобы? — шептал самый младший.
— Потерпи, милый Года, всем достанется вдоволь!
«Почему она дотянула с ужином до полуночи?.. Наверное, ждет Сауи, чтоб вся семья села за ужин вместе!»
Корис тронул хозяйку лапой и заскулил, пытаясь обратить ее внимание на гостя. Она оглянулась и, увидев стоящего у порога незнакомого, ахнула:
— Горе нам!.. Корис, кого это ты к нам привел? — Она пошарила в черной пустоте рукой и приподнялась. — Корис, как ты мог впустить в саклю чужого!
— Это я, Кориан!
Женщина оцепенела от неожиданности, с трудом выделив из темноты расплывчатый силуэт гостя.
— Готта, милый, да пожертвует бог мной за тебя! Какими судьбами?
Он не мог оторвать глаз от детей, укутанных в лохмотья.
— Где Сауи? — еле повернулся язык во рту.
Кориан молчала. Слышалось лишь шипение чадящего можжевельника и всплески кипящего котла.
— Где Сауи, Кориан?
— Нет Сауи. Его засосал обвал, — прошептала она, и опять воцарилась тишина.
Под ногами закачался глиняный пол, и Коста ухватился за олений рог, подвешенный к столбу.
— Боже! — вырвалось у него.
— Мы его не нашли… и поминки ему не устроили… Да и нечем было!
«Вот и Сауи ушел за Чендзе и Леуа!» Дрожащими пальцами Коста развязал ремень и вместе с кинжалом бросил у очага. Снял черкеску, накрыл ею полусонных детей.
— Готта! Замерзнешь сам!
Он расковырял огонь, подбросил щепки.
— Когда же сварятся бобы, гыцци? — опять пробормотал во сне самый младший.
— Когда же сварятся бобы? — повторил машинально гость.
Она взглянула на него какими-то пустыми глазами. Приложив посиневшие губы к уху гостя, она шепнула как сумасшедшая:
