Хабиб напоминал гиену, облизывающуюся после лакомой еды. «О аксакал, — Хабиб щурил глаза и закидывал лицо вверх, как курица, пьющая воду, — не всем на роду написано быть львами. Некоторым нужно быть и мухами, чтобы охранять старых, любящих поспать львов. Иначе, чего доброго, накинется на него гиена — и нет падишаха зверей. Вот я, к примеру, предпочитаю быть мухой, но какой мухой! То в ухо залезу, то к ноздре прилипну. Зужу и щекочу железные жилы падишаха зверей. О аксакал, это очень забавно — смотреть на бессилие падишаха зверей! Он рычит, а я лезу глубже. Он бьет себя лапой по морде и с яростным рычанием бежит к обрыву, потому что ослеп от ярости и не видит перед собой дорогу… И что же? Он нашел спасение в глубине пропасти, а меня спас от голода!.. Хорошо, когда враг ослеплен и не видит перед собой дорогу! А стоило ему чихнуть один раз, и война между нами кончилась бы вничью!..»
Тимур сжал кулаки и тихонько кашлянул: «Плохо, когда муха заставляет льва делать круг длиной в четыре дня!»
— Главу дозорных! — сказал он.
Хан Сургай на четвереньках подполз к повелителю.
Со двора доносился звон оружия, скрип колес, ржание коней, рев верблюдов. Тимур молчал. Протянув здоровую ногу и придавив ею к мозаичному полу голову Сургая, он наконец прохрипел:
— Стоят еще эти… аланы?
— Стоят, повелитель!.. Их спасают горы.
У Тимура затряслось левое плечо: «Ползучий червь! Горы защищали и армян, и грузин, и персов. Но они не могли остановить меня».
— Когда будут передо мной защитники Аланских ворот? — зашипел он.
— После полуденного намаза они предстанут перед, властелином мира.
— Иди и думай о полуденном намазе!
Путаница мыслей томила голову Тимура: «Какими же силами охраняют аланы свои ворота? Не буду же я петлять и снова лезть через Дербент? Сургай что-то скрывает от меня».
Хан Сургай, согнувшись так, что проступила цепочка позвонков под синим атласным халатом, смотрел на нега исподлобья. Тимур поджал под себя больную ногу.
— О повелитель, они уже здесь! — выпалил Сургай..
— Мы желаем говорить с этими аланами. Приведи их ко мне и собери во дворе мечети главарей остальных пленных.
— Слушаюсь и повинуюсь!
Сургай, пятясь, полз к выходу, не отрывая покорного взгляда от лица повелителя. Из открытых дверей мечети на Тимура густо пахнуло верблюжьей мочой и конским лотом. Он встал, медленно пошел к двери. «Нет, Хабиб, этих аланов не назовешь мухой, влезшей в ноздрю льва, раз они смогли повернуть падишаха вселенной от своих ворот и заставили петлять по дороге длиной в четыре дня».
Тимур прихрамывал сильнее обычного. Позади на почтительном расстоянии шли телохранители с лицами истуканов. Конвойные били плетьми связанных по рукам пленных, принуждая их пасть на колени перед Тимуром.
Взгляд Тимура скользил по истерзанным спинам и сникшим всклокоченным головам пленников, пока его не обожгли зрачки одного из них. Конвойные повисли на плечах пленного богатыря, пытаясь опустить на колени, но тот продолжал стоять и смотреть на хромца в упор.
Блеснула кривая сабля, туркменский воин занес оружие над головой непокорного, однако Тимур грозно крикнул:
— Кто посмел опередить наше желание?
Отскочившие на три шага конвойные пали ниц перед Тимуром. Он глядел сквозь щель раскосых глаз на выпяченные ребра связанного и думал: «Посмотрим, насколько хватит твоей отваги!»
— Тех, кто осмелился опередить желание повелителя, привязать к конским хвостам! — приказал он.
Телохранители схватили двух воинов, скрутили им руки.
— О повелитель, подари своим верным рабам жизнь! — кричали те, но каган уже не слышал воплей обреченных.
— Пусть встанут те, кто посмел воспротивиться победоносному шествию джихада![35]
Засвистели плети и ятаганы. По исполосованным спинам текло кипящее месиво крови, смешавшейся с землей. Где-то на склонах, захлебываясь, каркали вороны, почуявшие падаль. Сопровождаемый ханом Сургаем, Тимур обошел едва стоящих на ногах пленных, поддерживаемых конвойными. Повелитель кивнул в сторону коренастого широкоплечего пленного.
— Кто он? — спросил Тимур, не обращаясь ни к кому.
Хан Сургай знал, что на все вопросы великого хана отвечать должен он.
— Предводитель леков.
— В чем повинен?
— В теснинах Дербента стоял поперек дороги победоносных войск покорителя мира.
— Уцелел ли кто-нибудь кроме него?
— Мы взяли одного.
— Сучий ты сын, зачем он мне? — зашипел Тимур и взмахнул рукой.
Хан Сургай понимал смысл этого жеста.
— Слушаюсь и повинуюсь.
Предводитель леков, собрав последние силы, вырвался из рук конвойных и пошел головой прямо на бахадура-палача, стоявшего у окровавленного пня с топором. Потом выпрямился, пал на колени и, перекосившись на правый бок, аккуратно положил голову на пень.
«Нет, Хабиб, это тебе не муха!» — подумал Тимур и подошел к другому пленному. Ткнул указательным пальцем в его обнаженную грудь.
— Кто он?
— Предводитель дзурдзуков.
— Сколько из моих доблестных воинов пало от руки этой собаки?
— О великий из великих, кто успел их посчитать?
— Тебя бы вместе с ними, сучий сын! Посадить его на кол!
Отточенные, острые колья блестели на солнце.
