— Никогда! Никогда не сварятся!
Он вздрогнул. Кориан, не отрывая от гостя безумных, остекленевших глаз, помешивала деревянным ковшом в котле, из которого слышался глухой стук.
И ему захотелось стать не только слепым, как старый Кубады, но и глухим, чтобы не слышать этот стук и лязг. Он заткнул уши пальцами, но Кориан не переставала мешать в котле.
«Не бобы, а камни! Не бобы, а камни!»
Нет жизни, нет памяти, нет человечности на свете. Есть только голод и холод, прибирающие души сирот.
— Никогда, никогда! — шептала Кориан.
В одном чекмене Коста выскочил за порог.
— Готта, куда ты?.. Подожди, сварятся бобы, помяни своего друга детства Сауи! — звала Кориан.
«Не бобы, а камни! Не бобы, а камни!.. Что она скажет детям, когда они проснутся?.. Не бобы, а камни!.. До каких пор можно усыплять голод обманом?..»
В отчаянии ударил он кулаком дверь сакли, откуда его провожал в Петербург Леуа, вечно бормотавший недовольно: «Готта, и что из тебя получится, что?» Откинул дверь. Из сакли следом за ним хлынул затхлый воздух и причитания Кориан. В темноте наткнулся на что-то. «Колыбель!»
Нагнулся, пошарил руками пустое детское ложе. Оно было холодным и сырым.
— Чендзе, задушила бы ты меня вот здесь!.. — вскрикнул он.
Его сдавила нарская беспощадная ночь. Став под изгородью сакли Сауи Томайты, Коста приблизил сложенные трубкой ладони к губам и крикнул:
— Эй, мардза[34], где вы!.. Эй, люди, помогите!
Зов ночного путника оглушил ночную мглу.
Всей мощью своей его зов многократно повторяли горы. В ущелье замерцали одинокие огни. Жители Нара шли к сакле Сауи Томайты, чья вдова варила своим сиротам камни вместо бобов.
От огня факелов расступилась тьма, но ветер выл по-прежнему.
Перевод
Мир наполнился криком и смятением, и вселенную охватила тревога. Сколько вражеское войско ни предпринимало атак, оно не могло сдвинуть с места победоносное войско Тимура…
Хан Тохтамыш бежал из Дзулата. Место его занял хромой Тимур. Аланы остались с ним лицом к лицу.
Грозный властелин судил вождей поверженных им народов. Стонали пленные, посаженные на колья. Ветер колыхал пламя подожженных аулов. Диск летнего солнца заволокло сероватой пеленой воздуха, насыщенного запахом угара и паленого мяса.
Туркменские воины из охраны Тимура с чадящими факелами приблизились было и к дзуару, но хромец, угадавший их намерения, взмахнул жезлом, и рабы окаменели в мгновенном повиновении.
— Пусть зайдет ко мне Турксанф! — пожелал Тимур.
Услышав имя Турксанфа, скопище рабов вскипело, точно муравейник. Не успел Тимур зевнуть, как запыхавшийся интендант пал перед ним на колени, облизал сафьяновый сапог на его больной ноге и приглушенно забормотал:
— Турксанф слушает повелителя вселенной, состязающегося с солнцем, мудрейшего из мудрых, справедливейшего из справедливых.
Ни одна жилка не дрогнула на плоском лице Тимура.
— Наденьте на морды коней торбы с овсом и загоните их в святилище этих… гяуров! — приказал он.
Турксанф не шевельнулся, лишь плотнее прижал к груди ногу Тимура.
— О мудрейший, если было б чем наполнить торбы!..
— Подбросьте уставшим животным хоть сена! — не глядя на Турксанфа, прохрипел Тимур.
Турксанф догадался, что означает эта хрипота в голосе повелителя. Он положил ногу Тимура себе на голову и еще сильнее втянулся в землю.
— О единственный, и сена не оставили, все луга сожгли.
— Кто сжег? — слова вырывались изо рта Тимура, как горящие стрелы.
— Проклятые аланы!
Тимур пнул Турксанфа здоровой ногой.
— Сучий сын, на голодных конях хочешь гнать Тохтамыша? Чтоб сейчас же был корм!
Пятясь, Турксанф затерялся среди телохранителей Тимура.
Тимур сидел на мягких подушках. Кисловатый запах кумыса нагонял на него истому. Перебирая янтарные четки, он вспоминал притчу о мухе и льве, рассказанную Хабибом, бесстрашным соратником его по степным набегам. Целые караваны останавливали вдвоем. С иссохшего лица низкорослого и тощего Хабиба не сходила сладкая улыбка, пил ли он шербет или убивал.
