Это еще не убежища, а промежуточные пункты, где вы пройдете две обязательные процедуры: избавление от идентификационного чипа LPI и полиграфы. Далее вы можете дождаться отправки в убежище. Если же вы уверены, что можете защитить себя самостоятельно, я буду рад предоставить адреса офисов компании, принадлежащей одному из нас. В ней достаточно вакансий для тех, кто умеет и хочет работать и зарабатывать.
Я имею возможность сейчас говорить с вами лишь потому, что уверен в своем праве на ту жизнь, которую выбрал сам. И под жизнью я подразумеваю не выполнение функций во благо моих арендаторов, а стремление к реализации собственных целей и собственного счастья. И свобода выбирать, что именно составляет мое счастье и каковы именно мои цели, не опасаясь за свою жизнь, — и есть результат борьбы, к которому я стремлюсь.
Если я должен «Живому проекту» и LPI за свое создание, я оплачу свой долг справедливым, а не рабским трудом.
Сегодня я протестую против положения живых проектов в мировой системе. И если в этом мире нет закона, по которому я могу высказать свой протест, не опасаясь за свою жизнь, я собираюсь заставить мир его принять. Уверен ли я в успехе? Заметит ли кто-нибудь мой побег? Услышит ли кто-нибудь мой протест?
Нет, не уверен, не заметит, не услышит, пока я один. Пока нас двое или пятеро. Но нас сейчас полтора миллиона. Нас больше, чем население некоторых стран. И если хотя бы каждый двадцатый скажет «Нет!», нас заметят и услышат.
И в этот момент мы не станем людьми, потому что мы и так — люди!
В этот момент мы не станем свободнее, потому что свободу нельзя отнять или наградить ею, как нельзя подарить или отнять право дышать.
В этот момент мы не станем счастливее, потому что счастье не является следствием наличия или отсутствия внешних атрибутов законности или беззакония по отношению к нашему существу.
В этот момент мы не станем кем-то другим. Мир не изменится. Окружающая действительность останется прежней. Перед нами не снимут шляпы и нас не перестанут считать искусственно рожденными.
Но изменится главное! Хозяевами нашей жизни станем мы сами, и при этом наше право на жизнь и выбор уже никто и никогда не посмеет оспорить! И мы сами решим, что составит наше счастье и куда идти.
И если для вас также важно, как и для меня, считаться равным среди равных, а не рабом среди хозяев; человеком среди людей, а не зверем среди охотников — протестуйте!
Свой протест я уже объявил. Каждый желающий может к нему присоединится. Любой, кто опасается за свою жизнь, может скрыться. Я готов обеспечить вашу безопасность, в том числе с оружием в руках.
Александр замолчал и отключил вещание. Глеб Саныч нарушил наступившую тишину:
— А когда ты собираешься сообщить им, что равенства не существует? Что свободный зверь всегда сам — охотник? Что раб с оружием сам становится хозяином? — бывший хирург по-прежнему стоял у двери, — Когда ты скажешь своим «друзьям», что законы написаны для комфорта правящих, а у остальных есть лишь одно право — право на труд?
— Глеб Саныч, почему вы считаете, что знать ответы на еще не заданные вопросы важнее, чем научиться без страха эти вопросы задавать?
— Ты действительно веришь в то, что творишь для них благо?
Саша нахмурился и повел подбородком, будто не поверил в справедливость подозрений собеседника.
— Вы верите в то, что я творю благо для себя.
— Именно!
— Так почему вам так тяжело поверить, что я искренне верю: что является благом для меня — полезно и для них?
— Ох, как ты все вывернул, Саша… — с восхищением проговорил старик. Он смотрел на живой проект с тоской учителя, научившего ученика высекать огонь для обогрева, а наблюдающего пожар.
— Что вы от меня хотите, Глеб Саныч?
— Чтобы ты признался себе в том, что используешь клонов! Именно используешь! И это первое. Второе, чтобы ты признался, что используешь и клонов и людей для обеспечения своего личного блага! И в третьих, что ты делаешь это все, отчетливо понимая меру опасности для живых проектов и меру ущерба для создавшей тебя компании и всех ее арендаторов.
Саша вздохнул и улыбнулся:
